Правнук Петра. - Алексей Лапышев

На новгородцев, матросов, дворян, вчерашних уличных людей.

На тех, кто ещё недавно был сам по себе.

— Тогда встретим, — сказал я.

Родион кивнул.

И больше вопросов не задавал.

_______________________________________________________________________________________________

Через два дня всё наконец стихло.

Старшие разъехались по своим делам. Молодёжь вернулась к занятиям, письмам, семейным обязанностям и тем бесконечным разговорам, которые начинаются после первого настоящего дела.

Новые люди получили комнаты, одежду, первые поручения и столько впечатлений, что ещё долго не могли уснуть.

Фрося начала заниматься с учителем, которого Анна нашла почти немедленно.

Степан составил список того, что нужно укрепить, заменить и починить.

Дарка умудрилась за день узнать дворец лучше некоторых слуг.

Тихон действительно ушёл в разведку — пока только по двору и прилегающим улицам, но вернулся довольный, как кот, стащивший сметану.

Родион большую часть времени проводил с Семёном Рудаком и Матвеем Таровым. Учился молча, внимательно, без лишних слов.

За окном шёл дождь.

Тихий.

Ровный.

Он стучал по стеклу, стекал по карнизам и размывал огни Петербурга в золотистые пятна.

Анна сидела на подоконнике, завернувшись в плед. Рыжие волосы она распустила, и теперь они мягко падали на плечи. Она смотрела на город так, будто пыталась разглядеть за мокрыми крышами ответы на вопросы, которых никто пока не знал.

Я подошёл сзади и обнял её.

Она откинулась ко мне спиной.

— Устал? — спросила она.

— Немного.

— Врёшь.

— Очень.

Она повернулась ко мне.

В её глазах было всё сразу: тревога, нежность, упрямство, усталость.

И любовь.

Та самая, от которой иногда становится страшно, потому что понимаешь, сколько можешь потерять.

— Ты убил человека, — тихо сказала она.

Я кивнул.

— Да.

— Тебе тяжело?

— Да.

Она взяла мою ладонь в обе руки.

— Ты спас Фросю.

— Я знаю.

— И всё равно тяжело.

— И всё равно.

Анна притянула меня ближе.

— Хорошо.

Я посмотрел на неё.

— Хорошо?

— Хорошо, что тебе не всё равно. Значит, ты ещё ты.

Я закрыл глаза.

Она всегда умела сказать именно то, что нужно.

Даже когда сама не представляла, насколько точно попадает.

— Я скучал по тебе, — сказал я.

Она улыбнулась.

— Мы два дня были в одном доме.

— И всё равно скучал.

— Это уже какая-то болезнь.

— Тяжёлая. Неизлечимая.

— Бедный великий спаситель России.

— О, это уже звучит опасно.

— Дан.

— Иду.

Мы целовались долго.

Без спешки.

Как люди, которые слишком часто смотрели смерти в глаза — и теперь вдруг получили право просто быть рядом.

За окнами шумел дождь.

Петербург жил своей большой, холодной, опасной жизнью. В его переулках ещё прятались люди, готовые продать чужую жизнь за серебро. В домах старых родов горели свечи над заговорами. Где-то уже двигались те, кто решил свалить вину на Рюриковичей. Где-то другие — возможно, сами Рюриковичи — пытались понять, кто и зачем втягивает их в чужую игру.

Впереди были враги.

Тайны.

Новые удары.

Но здесь, в тёплой комнате, была Анна.

Моя рыжая мечта.

Моя жена.

Моя сила.

И я вдруг совершенно ясно понял:

что бы ни готовили нам враги, какие бы старые роды ни шевелились в темноте, какие бы тайны ни прятались за громкими именами — теперь я не один.

У меня были свои.

И ради них стоило идти дальше

Глава 10. Утро после мятежа

26 декабря 1761 года

Санкт-Петербург

Зимний дворец

Утро пришло в Зимний дворец не светом, а холодом.

С Невы тянуло сырой белой мглой; она липла к окнам, лежала на карнизах, забивалась в щели старых рам. В коридорах пахло воском, мокрой шерстью, оружейным маслом и лекарствами. У каждой лестницы стояли караулы. Не парадные, не нарядные — усталые, злые после бессонной ночи, с красными глазами и пальцами, задубевшими на ружейных ложах.

За несколькими запертыми дверями сидели арестованные.

Где-то дальше, в нижнем крыле, тихо стонал раненый.

А за стенами дворца Петербург просыпался и уже шептался. Говорили разное. Что императрица умерла. Что во дворце была стрельба. Что наследник то ли убит, то ли бежал, то ли сам приказал стрелять по гвардии. Что Шуваловы взяли верх. Что Шуваловых больше нет. Что ночью на площади видели ангела с саблей.

Последнее мне особенно понравилось.

— Хоть не чёрта. Уже хорошо. — Думаю я, застёгивая кафтан.

Анна сидела у камина, закутавшись в тёмный шерстяной платок поверх ночного платья. Рыжие волосы она кое-как собрала, но несколько прядей всё равно выбились и светились в полумраке, как огоньки.

Она не спала. Конечно, не спала.

— Ты опять идёшь без завтрака, — сказала она.

— Я сейчас государство спасаю. Оно подождёт каши.

— Государство, может, и подождёт. А ты потом рухнешь где-нибудь прямо посреди Сената. И очень торжественно.

На низком столике уже стояла тарелка с хлебом, холодным мясом и кружка горячего сбитня. Я вздохнул, сел, быстро отломил кусок хлеба.

Анна смотрела на меня молча.

Вчера она видела меня в крови. Не моей — к счастью, почти не моей. Видела, как я отдавал приказы, как выводили пленных, как уносили тех, кому уже не могли помочь. Почти видела смерть Елизаветы, мятеж, выстрелы в дворцовых галереях.

И всё равно сейчас думала не о Сенате и не о власти.

Обо мне.

— Не смотри так, — попросил я тихо.

— Как?

— Будто хочешь запомнить меня перед походом на войну.

Она нахмурилась.

— А разве это не война?

Я хотел отшутиться. Уже почти сказал что-то лёгкое, привычное. Но не вышло.

— Не знаю, Ань. Вчера была драка за дворец. Сегодня начинается война посложнее. Там враги хотя бы стоят напротив и часто сами машут оружием.

— А здесь?

— Здесь улыбаются. Кланяются. Говорят о верности. А потом считают, сколько у тебя осталось друзей, солдат и денег.

Она протянула руку, поправила воротник моего кафтана.

— Тогда не верь улыбкам.

— Я и не собирался.

— И не пытайся всё сделать один.

Я накрыл её ладонь своей.

— Это вот самое сложное.

В дверь постучали.

— Государь, — раздался голос Родиона. — Старшие господа собрались. Молодые в коридоре. Новгородцы всё держат.

— Иду.

Анна поднялась вместе со мной. На миг прижалась лбом к моему плечу, совсем тихо, чтобы никто не видел.

— Возвращайся, Дан.

— Я теперь, между прочим, император. Мне положено возвращаться красиво.

— Дан.

— Вернусь.

__________________________________________________________________________________________

В зале, который вчера ещё был просто одной из дворцовых комнат, сегодня сидела Россия.

Не вся, конечно. Россия слишком велика, чтобы поместиться даже в Зимнем дворце. Но её память, её старые фамилии, её привычка жить родом, службой, землями, долгами и взаимными обязательствами — всё это было здесь.

Три старших дома и ещё многие близкие сейчас собрались тут.

Долгоруковы. Шереметевы. Юсуповы. Бековичи-Черкасские. Демидовы. Строгановы. Ефремовы.

Шнайдеры. Крайцеры. Кумани. Багратиони. Бакихановы. Кимы. Ивановы.

Они сидели не как подданные, пришедшие выслушать приказ. Пока ещё нет. Они сидели как люди, привыкшие переживать смену государей и понимающие, что пережить её удаётся не всегда.

Василий Долгоруков держался неподвижно, почти сухо. Рядом с ним Анастасия Васильевна смотрела так внимательно, будто не упускала даже то, как я ставлю ногу.

Пётр Шереметев был мрачен. Его жена, маленькая рыжая Варвара