Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Я не успел расслабиться.

— Но запомни, — продолжил он. — Наследник, командир и муж не имеет права погибнуть там, где его можно заменить манёвром.

Я сжал пальцы.

Старик заметил.

Конечно, заметил.

— Не спорь, — сказал он уже мягче. — Я не обвиняю тебя в трусости. Напротив. Трусости там не было вовсе. Но храбрость — дорогая вещь. Её нельзя тратить без счёта только потому, что сердце велит броситься вперёд.

— Он мог убить её, — тихо сказал я.

— Мог.

— И я не видел другого выхода.

— Тогда ты выбрал правильно. Но командир обязан учиться видеть другие выходы раньше, чем наступает последняя секунда.

В комнате стояла тишина.

Анна ничего не сказала.

Но я чувствовал её взгляд — тревожный, тёплый и немного сердитый.

Она была рядом, когда я бросился в ту кладовую. Видела кровь. Видела, как всё произошло.

И наверняка теперь снова прокручивала этот момент в голове.

— Понял, — сказал я.

Шереметев медленно кивнул.

— Хорошо. Ошибки нужны не для того, чтобы вас унизить. Они нужны, чтобы в следующий раз вы не платили за них людьми.

Юсупов сдвинул к себе другой лист.

— Теперь о казне.

Он подвинул ко мне предварительную опись.

— Серебро, золото, вещи, оружие, долговые расписки. По первому счёту — около двадцати тысяч рублей серебром, не считая стоимости изъятых предметов и сведений, которые могут оказаться дороже денег.

Я негромко присвистнул.

Для воровского подвала — более чем серьёзно.

Такие деньги не зарабатывают мелкими кражами и торговлей краденым. Значит, дом был не просто притоном. Через него проходили сделки, связи, приказы. Он был частью чего-то большего.

— Предлагаю оформить всё как захват преступной казны людьми Шереметевых, — продолжил Пётр Борисович. — Сдать государству по закону. Получить причитающуюся долю. И эту долю выделить тебе как отдельный фонд.

— Фонд? — переспросил я.

— Деньги на людей. На обучение. На оружие. На лошадей и дорогу. На лекарства. На помощь семьям. На любые дела, для которых нельзя каждый раз ходить с протянутой рукой к старшим.

Я посмотрел на него.

Он не предлагал подачку.

Он передавал ответственность.

И проверял, понял ли я разницу.

— Двадцать процентов сразу деньгами, — сказал я. — Распределить между теми, кто участвовал.

Старшие переглянулись.

Юсупов едва заметно улыбнулся.

— Понимает, — произнёс он.

— Дружина должна получить своё, — продолжил я. — Люди шли в дом, рисковали, вытаскивали раненых, держали проходы. Нельзя говорить им о чести и верности, если после дела всё достанется тем, кто сидел в тёплой комнате.

— Верно, — сказал Василий Долгоруков.

— Остальные восемьдесят процентов — в общий фонд, — закончил я. — На подготовку, снаряжение, лечение, обучение. И на семьи тех, кто будет с нами. Если человек служит рядом, он должен знать: его жена, родители, дети или младшие братья не останутся на улице, если с ним что-то случится.

Шереметев долго смотрел на меня.

Потом кивнул.

— Вот теперь разговор взрослый.

Анна под столом легко коснулась моих пальцев.

И я вдруг понял, что именно сейчас — не во время штурма, не при найденных сундуках и не в доме мёртвого боярина — наша маленькая стая впервые начинает становиться чем-то настоящим.

Не компанией молодых наследников.

Не временным союзом.

Командой.

____________________________________________________________________________________________________

На следующий день в большой комнате собрались все.

Четырнадцать родов.

Наши бойцы.

Девушки, которые тоже не ушли, хотя могли бы. Старшие не запрещали им присутствовать, а молодые уже слишком хорошо знали: если отстранять своих от важных разговоров, потом придётся объяснять, почему решения принимались без них.

Анна стояла рядом со мной.

И я чувствовал: ей нравится происходящее.

Не золото.

Не удачный штурм.

Не то, что у нас появились деньги.

Ей нравилось, что люди постепенно становятся командой. Что они смотрят друг на друга уже не как на чужих представителей чужих фамилий, а как на тех, с кем пришлось пройти через опасность.

На столе лежали кошели, расписки и подробная ведомость, составленная Яном Шнайдером.

Сам Ян выглядел почти счастливым.

Полагаю, только он мог испытывать подобное чувство, когда перед ним лежали таблицы распределения военной добычи.

— Все отработали хорошо, — сказал я, обводя взглядом собравшихся. — Но можем лучше.

Никто не возразил.

Потому что каждый сам помнил, где ошибся.

— Мы взяли трофей. Сдали его власти по закону. Получили свою долю. Восемьдесят процентов остаётся в общем фонде. На развитие, подготовку, снаряжение, лечение и тех, кто придёт после нас.

Кто-то одобрительно кивнул.

— Двадцать процентов — непосредственным участникам. Дружине.

Ян тут же взял карандаш.

— По какому расчёту?

— По старому и понятному. Как у дружин, ушкуйников и казаков. Десять долей общему командиру. Три доли старшим дружинникам. По одной доле младшим бойцам.

Ян быстро заскрипел карандашом.

— Пятнадцать командиров — это сто пятьдесят долей только по старшей ставке.

— Нет, — поправил я. — Общий командир в этот раз один. Остальные четырнадцать — старшие дружинники.

Ян пересчитал.

— Десять долей тебе. Четырнадцать по три — сорок две. Сорок пять младших бойцов по одной. Всего девяносто семь долей.

— Верно.

— Люблю, когда война имеет понятную бухгалтерию, — пробормотал Ян.

— Ты ненормальный, — заметил Борис Шереметев.

— Зато полезный.

Я взял первый кошель и передал его Черкасскому.

— Командирам — получить по ведомости. Каждый отвечает за то, чтобы его люди получили всё сполна.

Николай принял кошель и расписку.

— Получат.

— И сестрёнок не забудьте, — добавил я. — Девушки участвовали не меньше многих мужчин. У кого были свои бойцы или своё дело — получат долю наравне.

На секунду стало тихо.

Потом Мария Шереметева улыбнулась.

— Вот это правильно.

— Надёжный тыл — половина победы, — сказал я.

— А вторая половина? — спросил Ефрем.

— Чтобы тебя вовремя заткнули, когда ты лезешь первым.

По комнате прокатился смех.

Даже Ефрем усмехнулся.

Напряжение окончательно отпустило людей. Кто-то заговорил громче. Кто-то принялся обсуждать, что теперь можно купить: новый карабин, хорошую зимнюю одежду, сапоги, лошадь для семьи. Молодые бойцы переглядывались с тем особенным выражением лиц, которое бывает у людей, впервые убедившихся: обещания действительно выполняются.

В этот момент в дверь заглянул слуга.

— Данила Андреевич… к вам пришли.

Я переглянулся с Анной.

— Похоже, гости.

_______________________________________________________________________________________________

В малой гостиной нас ждали Родион, Фрося и ещё шестеро.

Четверо парней.

Две девушки.

Они стояли настороженно, не зная, куда деть руки и куда смотреть. Одежда на всех была простая, но чистая. Кто-то явно постарался привести себя в порядок перед визитом во дворец: заштопанные рукава, вычищенные сапоги, волосы собраны аккуратнее, чем обычно.

Но привычки не спрячешь.

Каждый держался так, чтобы видеть окна, двери и товарищей.

Артель.

Стая.

Не дворцовые люди.

Не гвардейцы.

Но те, кто уже привык рассчитывать друг на друга.

Родион сделал шаг вперёд.

— Это Мирон. Тихон. Степан. Яков. А это Груня и Дарка.

Я кивнул каждому.

Мирон оказался самым крупным: широкие плечи, тяжёлые ладони грузчика, спокойное лицо. Такой, кажется, мог молча перенести полдома, а потом спросить, куда поставить вторую половину.

Тихон — худой, быстрый, с