Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Тогда только я позволил себе вдохнуть.

Один раз.

Глубоко.

Потом повернулся к третьему.

— Нэйро, дверь под контроль.

— Уже. Охрана скоро будет. И, Дан…

— Что?

— Ты ранен.

Я посмотрел вниз.

На рукаве проступала кровь. Нож первого всё-таки задел меня по боку.

— Ерунда.

— Разумеется. Люди всегда так говорят, когда из них течёт кровь.

Я опустился перед пленным.

Он был молод. Лет двадцати пяти, не больше. Лицо серое. В глазах — ужас. Он понял, что двое его товарищей уже не встанут.

— Как зовут?

Молчание.

Я взял его за воротник и прижал к стене.

— Как зовут?

— Фёдор…

— Кто послал?

— Не знаю.

— Плохой ответ.

— Не знаю, господин! Клянусь!

— Где получили деньги?

Он дышал часто, сбивчиво.

— В трактире… на Лиговской… у старого склада… человек был… в сером кафтане… лица не видел…

— Адрес.

Он назвал.

Я слушал, не перебивая.

Он знал немного.

Им заплатили. Сказали, что в комнате будет один молодой дворянин и девушка. Сказали действовать быстро. Не шуметь. Не брать ничего. Только закончить дело.

Значит, это не разбой.

Не случайность.

Не чужая обида.

Нас пришли убить.

Меня.

Аню.

Я встал.

В коридоре уже слышались шаги. Люди Шереметева бежали к комнате. Кто-то кричал, кто-то звал лекаря.

Аня поймала меня за рукав.

— Ты куда?

— К Петру Борисовичу.

— Дан…

— Надо ехать по адресу. Сейчас. Пока след не остыл.

Она посмотрела мне в глаза.

В её лице не было слёз.

Только страх.

Не за себя.

За меня.

— Я останусь здесь, — сказала она тихо. — И не спорь. Тут будут люди. Будет охрана. Но ты…

Она сглотнула.

— Не смей умирать. Я тоже уйду.

У меня сжалось сердце.

Я коснулся её щеки.

— Я не умру.

— Не обещай просто так.

— Не просто так. Я вернусь.

Она кивнула.

И отпустила мою руку.

Я вышел в коридор.

Шёл быстро, хотя бок болел. В доме уже поднималась тревога. Слуги метались, охрана перекрывала лестницы, Пётр Борисович Шереметев шёл мне навстречу с лицом человека, который ещё не знает деталей, но уже готов разорвать любого, кто посмел пролить кровь в его доме.

Я остановился перед ним.

— Пётр Борисович.

Он увидел кровь на моей одежде.

— Дан!

— Жив. Аня жива. Один нападавший взят.

— Кто?

— Пока никто. Наёмники. Но есть адрес.

Шереметев посмотрел на меня.

И в этот момент в его глазах исчезло всё — удивление, сомнение, осторожность.

Осталась только сталь.

— Собирайте людей. — Сказал он.

А я почувствовал, как внутри, за злостью и болью, поднимается холодная ясность.

— Ну вот. — Подумал я. — Они сделали ход.

— Теперь наш черёд.

Глава 8. Ответный удар

28 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Осенний Петербург умел быть красивым.

Особенно если смотреть на него из высокого окна дворца, не чувствуя под ногами грязи, не слыша брани из переулков и не замечая людей, которым сегодня опять не повезло пережить ночь.

Серый утренний свет лежал на Неве ровной холодной полосой. Вода казалась тяжёлой, почти металлической. На противоположном берегу уже тронулись золотом деревья, но ветер с залива рвал листья с веток без всякой жалости и гнал их по мостовым, смешивая с песком, конским навозом и мокрой соломой.

Кареты глухо стучали колёсами по камню. Где-то вдалеке звонили колокола. Над городом стояли шпили, крыши, дым от тысяч печей — и вечная петербургская сырость, которая умела пробираться даже под дорогую одежду, за плотные стены и в самые богатые комнаты.

Но сегодня мне было не до видов.

На длинном столе передо мной лежала бумага.

Короткая, смятая, грязная. На одном краю расплылось тёмное пятно — кровь уже успела засохнуть и стала почти бурой. Бумагу нашли при одном из тех, кто пришёл убить меня несколько дней назад. А адрес нам назвал другой.

Не потому, что раскаялся.

Просто понял, что жить ему осталось недолго и торговаться он уже не успеет.

— Сенная сторона, двор за хлебными рядами, третий дом от канала, — тихо повторил я, снова пробегая глазами неровные строки. — Подвал. Спросить Хромого Савку.

— Место славное, — мрачно заметил Борис Шереметев, стоявший у окна. — Там честного человека можно встретить только случайно. И то он, как правило, сразу уходит.

— Или его уносят, — добавил Ефрем.

— Спасибо, Ефрем. Очень обнадёживает, — вздохнул Николай Юсупов, отрываясь от карты Петербурга.

— Я стараюсь, — невозмутимо ответил Ефрем.

В комнате собрались почти все наши.

Молодые главы, наследники, дети великих фамилий — четырнадцать родов, которые ещё недавно смотрели друг на друга с привычной дворянской настороженностью. Каждый был воспитан так, чтобы помнить: его семья старше, богаче, знатнее или хотя бы упрямее соседской.

Но за последние недели многое успело измениться.

На нас охотились.

Нас пытались использовать.

Нас пытались стравить между собой, заставить выбирать сторону, пока мы ещё сами не поняли, что именно происходит вокруг трона, двора и старых фамилий Империи.

И потому между собой мы как-то незаметно начали звать друг друга волками.

Наверное, потому, что каждый понял очень простую вещь.

Поодиночке нас съедят.

Вместе — ещё посмотрим, кто кого.

Анна сидела у камина, подтянув ноги на край кресла. Рыжие волосы были собраны в косу, но несколько прядей выбились и светились в полумраке, будто в комнате горело сразу два огня — в камине и у неё на голове.

На ней был тёмный мужской камзол, подогнанный по фигуре, высокие сапоги и лёгкая кираса, скрытая под одеждой. На поясе — пистолет, нож и тонкий клинок. Не парадный наряд. Не одежда девушки, которую собираются оставить во дворце и велеть ждать новостей.

Она поймала мой взгляд.

— Даже не начинай, — сказала Аня раньше, чем я успел открыть рот. — Я иду.

— Ань…

— Дан. Нет.

Она поднялась и подошла ближе.

— Тебя уже пытались убить. Не раз. Мы идём в дом, где сидят люди, связанные с этим покушением. Я тебе жена, а не мебель, которую оставляют в комнате, когда начинается важное.

— И не просто жена, — негромко добавила Мария Шереметева. — А ещё человек, который стреляет лучше половины присутствующих.

— Половины? — тут же возмутился Борис.

Мария повернула к нему голову и невинно улыбнулась.

— Той половины, которая громче всех возмущается.

Борис открыл рот, приготовившись защищать честь семьи, рода, гвардии и, вероятно, всего мужского населения империи.

Потом подумал.

И закрыл.

Умнеет.

Медленно, но верно.

Я перевёл взгляд на старших.

Пётр Борисович Шереметев сидел в глубоком кресле у дальнего конца стола. Обе ладони лежали на набалдашнике тяжёлой трости. Лицо у него было спокойное, но я уже успел понять: хуже всего не когда он злится, а когда он становится вот таким — тихим, тяжёлым и очень внимательным.

Рядом с ним стояли Василий Долгоруков и старший Юсупов.

Три человека, каждый из которых видел службу, дворцовые интриги, кровь, войну и предательство. Они не перебивали нас, не пытались командовать заранее, не читали длинных наставлений.

Просто смотрели.

Слишком внимательно.

Наконец Шереметев заговорил:

— Это не прогулка.

— Мы понимаем, — ответил я.

Он покачал головой.

— Нет, Данила. Вы понимаете, что это опасно.