Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Прокофий Демидов увидел образцы, покрутил ткань в пальцах и сказал:

— А это ведь можно выпускать.

Анна Демидова подняла глаза.

— Конечно можно.

— Прочно?

— Если делать по уму — прочно.

— Красиво?

— Если не мешать швеям — красиво.

Прокофий Акинфиевич усмехнулся.

— Вот за это я тебя и уважаю.

На поединках все раскрылись иначе.

Борис был быстрым, яростным, иногда слишком открытым. Он любил идти вперёд, давить, навязывать темп. С ним было трудно, потому что он не боялся удара.

Николай Черкасский двигался ниже, легче, резче. Он не любил стоять напротив противника — он искал угол, момент, короткий рывок.

Лев Демидов не суетился. Его удары были тяжёлыми, и если он закрывал линию, пробить его защиту становилось почти невозможно.

Михаил держался аккуратно, расчётливо. Он не был лучшим фехтовальщиком, но умел заставить противника ошибиться.

Ефрем дрался так, словно бой был разговором без лишних слов. Быстро, жёстко, с неожиданными сменами темпа.

Николай Юсупов сначала проигрывал слишком часто. Потом перестал пытаться быть похожим на остальных и начал использовать свою сильную сторону — наблюдение. Он замечал привычки соперника. Через несколько поединков уже знал, где Борис любит делать ложный выпад, когда Михаил отступает на полшага, почему Черкасский всегда смотрит на плечо, а не на кисть.

Аня Шереметева дралась молча.

И это всегда настораживало.

Она была ниже многих, легче, но двигалась быстро. Не пыталась мериться силой. Уходила с линии, меняла дистанцию, работала коротко и точно.

Однажды Борис, проиграв ей тренировочный бой, снял маску и возмущённо сказал:

— Это нечестно.

— Почему? — удивилась Аня.

— Ты маленькая.

— И что?

— Ты должна быть… не знаю… медленнее.

— Ты тоже не очень большой, Борис.

Все вокруг замолчали.

Борис посмотрел на неё.

Потом на меня.

Потом сказал:

— Дан, твоя жена опасная.

— Я знаю.

— И ты ничего не делаешь?

— А что я могу?

Аня улыбнулась так, что Борис махнул рукой и ушёл искать воды.

Стрельба из пистолетов и штуцеров оказалась серьёзнее, чем многим представлялось.

Грохот выстрела бил в грудь. Пороховой дым щипал глаза. После нескольких попыток плечи начинали ныть, пальцы уставали, а мишень вдруг превращалась не в круг на доске, а в далёкую, упрямую точку.

Я следил за всеми.

Не как судья.

Как человек, который уже начал чувствовать: эти люди могут стать не просто друзьями. Они могут стать опорой. Не мне одному — стране, которую мы собирались менять.

И от того, насколько хорошо они научатся думать, держаться, доверять друг другу, зависело слишком многое.

По итогам тестов не было победителей и проигравших.

Были сильные стороны.

И слабые.

У Бориса — порыв, храбрость, конница, люди. Но нужно терпение.

У Михаила — порядок, право, расчёт. Но нужно учиться видеть не только схему, но и сердце человека.

У Николая Юсупова — языки, дипломатия, понимание мира. Но иногда решение надо принимать до того, как все слова будут подобраны.

У Черкасского — скорость и интуиция. Но без дисциплины даже самый смелый рейд заканчивается могилой.

У Льва — техника, прочность, снабжение. Но хитрый враг редко приходит туда, где его ждут.

У Александра — дальний взгляд. Но иногда надо уметь действовать сегодня, а не после трёх подготовленных докладов.

У Ефрема — личная верность и сила. Но люди идут за командиром не только в атаку, им ещё нужно объяснить, зачем они идут.

У девушек всё было так же: каждая сильна по-своему. И каждая должна была стать ещё сильнее.

Вечером, когда мы сидели в малой столовой Шереметевых, усталые, голодные и довольные, я смотрел на них и думал:

— Вот они. Первые.

Пока ещё молодые.

Пока ещё не до конца понимающие, во что ввязались.

Но уже свои.

И это было важнее любой оценки.

Глава 7. Новый вызов

20 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дворец Шереметевых

Через несколько дней после тестов я пришёл к Петру Борисовичу Шереметеву с просьбой, которая ещё недавно показалась бы мне безумной.

Хотя, если честно, после космической станции, порталов, Кубы шестнадцатого века, пиратов и разговоров с Локи у меня давно сбилась шкала того, что считать безумным.

В кабинете Шереметева пахло деревом, табаком, бумагой и холодным осенним воздухом. У окна стоял сам хозяин дома. Рядом сидели Василий Михайлович Долгоруков, Борис Григорьевич Юсупов, Александр Александрович Бекович-Черкасский, Прокофий Демидов, Григорий Строганов и Степан Ефремов.

Собрались все семеро.

Аня сидела чуть в стороне, рядом с матерью. Варвара Алексеевна Шереметева смотрела на меня внимательно и, кажется, уже заранее знала: сейчас я скажу нечто такое, от чего взрослым придётся перестать считать нашу затею детской забавой.

Я положил на стол семь небольших половинок старых серебряных монет.

Они легли тихо.

Но в комнате стало ещё тише.

Каждая половинка была разной. На одной — след старого герба. На другой — едва различимый корабль. На третьей — край двуглавого орла. На четвёртой — буквы, стёртые временем.

Когда-то эти монеты были разломаны надвое.

Одна половина оставалась у того, кто обещал.

Вторая — у того, кому обещали.

Я выдохнул.

— Мне нужно найти людей. Есть вероятность, что сейчас они в Петербурге или неподалёку.

Пётр Борисович медленно сел за стол.

— Кого именно?

— Багратионов из Грузии. Бакихановых из Баку. Крайцеров из Кёнигсберга. Шнайдеров из Риги. Кумани из Керчи. Ивановых из Архангельска. Кимов из Охотска.

Прокофий Демидов поднял брови.

— Широко берёшь, Дан Петрович.

— Не я. Жизнь.

— И зачем они тебе?

Я взглянул на Аню.

Она кивнула едва заметно.

— Если найдёте их, передайте каждому половину монеты. И скажите два слова.

Я провёл пальцем по холодному серебру.

— Рус вернулся.

Никто не переспросил.

Вот это и было самое важное.

Они не понимали всего. Не могли понимать. Но уже видели слишком много странного: смерть почти, воскресение, нашу подготовку, наши знания, то, как Аня иногда говорила вещи, которые не должна была знать, то, как я смотрел на карты будущей России не как на мечту, а как на работу.

И всё-таки они сделали выбор.

Не потому, что им обещали золото.

Не потому, что они были наивны.

А потому, что Россия стояла на краю перемен. И люди такого масштаба всегда чувствуют, когда история начинает двигаться быстрее обычного.

Василий Долгоруков первым взял одну из половинок монет.

— Выясним.

Пётр Борисович кивнул.

— Найдём, если они здесь.

— А если не здесь? — спросил Юсупов.

— Значит, найдём там, где они есть.

Степан Ефремов усмехнулся.

— Хороший ответ.

Я помолчал и добавил:

— И ещё одно.

Теперь смотрели все.

— Нужны люди. Верные. Не слуги — или не только слуги. Для начала по три человека к каждому из нас. Парням и девушкам. Не слишком старые. Не дети. Те, кто умеет молчать, держать слово, работать руками и не бросит, если станет трудно.

Прокофий Демидов хмыкнул.

— Маленькие дружины, значит.

— Да.

— И что, тоже учить будешь?

— Будем.

— Чему?

— Думать. Стрелять. Слушать. Не бояться. И не лезть вперёд без нужды.

Степан Ефремов посмотрел на меня с одобрением.

— Вот последнее особенно трудно.

— Я знаю.

Пётр Борисович