Правнук Петра. - Алексей Лапышев

— Нет. Добрые люди не заставляют друзей считать бочки с овсом.

— А как же будущие кавалерийские победы?

— Победы должны быть красивыми. С саблей, с конём, с трубой.

— И с овсом.

Борис вздохнул.

— Ненавижу тебя.

— Врёшь.

— Конечно вру. Но овёс всё равно ненавижу.

Надо отдать ему должное: к концу первой недели он уже без ошибки считал потребность эскадрона в фураже, порохе, воде и подковах на десятидневный переход.

И был при этом ужасно горд собой.

Михаил Долгоруков оказался тем человеком, которому достаточно один раз показать общую схему, чтобы он тут же начал искать в ней слабые места.

На занятии по праву преподаватель, сухой и тщательный бывший чиновник Сената, объяснял нам порядок наследования, полномочия губернских властей и границы прав дворянского рода.

Михаил слушал, не перебивая. Потом поднял голову.

— Позвольте спросить. Если указ правильный по форме, но его исполнение разоряет целую губернию, кто несёт ответственность?

Учитель нахмурился.

— Вопрос сложный.

— Нет, сударь. Он не сложный. Он просто неудобный.

В комнате стало тихо.

Михаил не улыбался. Он вообще редко улыбался, когда думал о серьёзном.

— Если решения принимает столица, а страдают люди на местах, значит, власть должна слышать не только тех, кто пишет доклады. Она должна видеть результат.

Я посмотрел на него и подумал:

— Вот тебе и будущий сенатор. Не человек, а ходячая проверка на прочность.

Николай Юсупов в это время изучал французские и немецкие письма с такой лёгкостью, будто языки сами просились к нему в руки. А когда преподаватель предложил перевести фразу из дипломатической ноты, Николай сначала перевёл её дословно, потом — по смыслу, а после добавил:

— Но это письмо вовсе не о торговле.

— Отчего же? — спросил учитель.

— Потому что автор слишком долго говорит о дружбе. Обычно так пишут перед тем, как попросить что-то очень неприятное.

Учитель посмотрел на него внимательно.

— Верно.

Николай чуть наклонил голову.

— Благодарю. Я вырос в семье, где за красивыми словами принято проверять второй лист письма.

Николай Бекович-Черкасский терпеть не мог сидеть за столом больше часа.

Он мог выучить карту Кавказа, расположение крепостей, названия горных проходов, состав гарнизонов — и всё это почти без ошибки. Но стоило перейти к длинному разговору о ведомостях, как его глаза темнели.

— Николай Александрович, — говорил наставник по военному делу, — вы должны понимать, что лёгкая конница без дисциплины превращается в толпу.

— А без скорости она превращается в мишень. — Немедленно отвечал Черкасский.

— Скорость не отменяет приказа.

— Приказ не должен отменять разум.

И ведь не поспоришь.

Лев Демидов сначала казался самым молчаливым из нас. Высокий, сильный, светловолосый, с тяжёлыми ладонями человека, который, несмотря на дворянское происхождение, не боится настоящей работы. Но стоило на занятии появиться чертежу, пушечному лафету, схеме моста или расчёту веса груза, как он менялся.

Однажды учитель физики показывал нам простую модель блока и рычага.

— С помощью этого устройства, — сказал он, — один человек может поднять груз, который без него не сдвинут и пятеро.

Лев посмотрел на механизм, потом на нас.

— Значит, главное не сила.

— А что же? — спросил учитель.

— Понять, куда приложить силу.

И вот тут я уже не удержался.

— Лев, ты сейчас сказал не про блок.

Он посмотрел на меня спокойно.

— Нет, Дан. Я как раз про блок.

Александр Строганов не спорил почти никогда. Он записывал. Слушал. Спрашивал ровно столько, сколько требовалось. И к вечеру у него уже была таблица: сколько времени заняло каждое занятие, где мы теряли силы, какие упражнения повторялись, кто лучше воспринимал материал утром, а кто после обеда.

— Ты что, нас изучаешь? — спросил его Ефрем.

— Конечно.

— Как лошадей?

— Нет. Лошади проще.

Ефрем расхохотался так громко, что Варвара Строганова, сидевшая неподалёку с картами, даже подняла голову.

Сам Ефрем был будто создан для движения.

На лошади он оживал. В седле становился легче, точнее, спокойнее. На плацу, где другим требовалось думать о посадке, поводе, повороте корпуса, он просто ехал — и конь слушался его так, словно они заранее договорились обо всём важном.

— Конь не любит, когда ты боишься, — сказал он мне однажды.

— Люди тоже не любят.

— Люди хуже. Конь хотя бы не врёт.

— Вот поэтому тебе на Дону хорошо.

Ефрем глянул на меня из-под тёмных бровей.

— Мне везде хорошо, где человек отвечает за слово.

Девушки не отставали.

Поначалу взрослые смотрели на их занятия с осторожностью. Особенно на клинки, верховую езду и стрельбу. Но Аня Шереметева держалась так, будто вопрос уже решён.

— Если на дом нападут, — сказала она отцу, — вы предпочитаете, чтобы мы сидели в углу и ждали, пока нас спасут?

Пётр Борисович Шереметев посмотрел на дочь долго.

— Я предпочитаю, чтобы на дом никто не нападал.

— Это хорошее желание. Но оно не отменяет ножа.

Варвара Алексеевна тогда прикрыла улыбку веером.

А Пётр Борисович медленно кивнул.

— Учитесь. Но с головой.

— С головой — это к Дану, — сказала Аня. — А с ножом — ко мне.

Я стоял рядом и делал вид, что меня это не касается.

Евдокия Долгорукова на занятиях почти не повышала голоса, но запоминала всё. Она видела, кто устал, кто злится, кто старается казаться лучше, чем есть. И иногда одним тихим замечанием ставила человека на место точнее, чем строгий наставник.

Мария Шереметева была быстрой, искренней и совершенно не умела смотреть, как кто-то страдает. Когда на тренировке Борис рассёк ладонь о рукоять учебной сабли, она первая бросилась к нему с тканью и водой.

— Ничего страшного, — бодро сказал брат.

— Конечно, ничего. Ты только кровь по полу не разливай. А то Анна Демидова тебя заставит самому всё вытирать.

— Я заставлю. — Невозмутимо подтвердила Анна Демидова.

Борис побледнел сильнее, чем от раны.

Елизавета Юсупова стреляла не хуже многих парней. Не быстро, не резко — зато спокойно. Она долго смотрела на мишень, потом поднимала пистолет, делала вдох, выдох и почти всегда попадала туда, куда хотела.

— Вы не боитесь выстрела? — спросил у неё наставник.

— Боюсь. — Ответила она. — Но я не хочу, чтобы страх решал вместо меня.

Елизавета Бекович-Черкасская была похожа на брата только гордостью. В остальном — совсем другая. Там, где Николай шёл напролом, она сперва смотрела, слушала, искала слова. Но если её пытались задеть или унизить, в её голосе появлялся такой холод, что даже Борис Шереметев предпочитал не шутить.

Анна Демидова умела организовывать всё.

Через три дня после начала занятий она уже знала, сколько учебных сабель требует ремонта, сколько ткани ушло на перевязки, где в саду после дождя скользко, сколько пороха осталось для стрельбы и почему кухарка недовольна тем, что молодые дворяне едят вдвое больше прежнего.

— Потому что вы тренируетесь вдвое больше прежнего, — сказал