Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Аня сидела рядом, положив голову мне на плечо.

Мы молчали.

Не потому, что говорить было не о чем.

Наоборот.

Слишком много было сказано за один вечер.

Слишком много началось.

Когда карета остановилась у нашего дома, я первым вышел, подал ей руку. Она посмотрела на меня снизу вверх и вдруг не отпустила ладонь.

— Дан.

— Что?

— Ты сегодня был счастлив.

Я подумал.

— Да.

— Когда дрался?

— И тогда.

— Когда говорил со старшими?

— И тогда.

— Когда смотрел на молодых?

— Особенно тогда.

Она кивнула.

— Я тоже.

Мы поднялись в комнаты почти бесшумно. Слуги уже разошлись, свечи в спальне горели мягко, за окнами шуршал ночной дождь.

Аня сняла перчатки, положила их на стол. Потом повернулась ко мне.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Слишком много лет.

Слишком много миров.

Слишком много раз судьба пыталась разорвать нас, разбросать, отнять, заставить потерять друг друга.

И каждый раз мы находили путь.

— Соскучился? — тихо спросила она.

Я кивнул.

— Очень.

Она улыбнулась. Не весело. Нежно.

— Я тоже.

Потом подошла ближе.

— Давай, пока есть время.

Я обнял её, прижал к себе, вдохнул запах её волос.

— У нас всегда будет время, — прошептал я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она подняла лицо.

И дальше слова стали уже не нужны.

За окнами шумел Петербург. Жил своей тревожной, большой, опасной жизнью. Где-то решались судьбы армий. Где-то писались письма. Где-то люди уже готовили заговоры, ещё не зная, что история начала уходить у них из рук.

А здесь, в тёплой комнате, рядом с моей рыжей мечтой, я впервые за долгое время позволил себе не быть ни демиургом, ни аватаром, ни будущим строителем Империи.

Просто быть Данилом.

Мужем.

Человеком, который наконец-то был дома.

Глава 6. Учиться, учиться и еще раз учиться

17 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дворец Шереметевых

Сентябрь в Петербурге умел обманывать.

С утра над Невой стояло такое чистое, светлое небо, что казалось — лето просто задержалось на несколько дней из уважения к столице. Но к полудню с залива уже тянуло холодом, вода становилась тяжёлой, серой, а ветер ходил по улицам, как незваный ревизор: заглядывал под воротники, швырял в лицо листья и проверял, кто тут слишком легко одет.

Во дворе Шереметевского дома с самого утра было шумно.

Лошади фыркали у коновязи. Двое конюших спорили из-за седла. В дальней части сада слуги растянули пеньковые канаты, поставили чучела, мишени и несколько деревянных щитов. В бывшем танцевальном зале убрали часть мебели, застелили пол плотной тканью, принесли учебные клинки, палки, мешки с песком и даже странные широкие скамьи, на которых можно было учиться перелезать через препятствия.

А в библиотеке уже сидели учителя.

Я остановился на верхней ступени крыльца, посмотрел на всё это великолепие и невольно усмехнулся.

— Ну вот. — Тихо сказал я. — Кажется, я сам себе придумал каторгу.

Рядом фыркнула Аня.

Она была в простом тёмно-зелёном платье, без лишних кружев, с собранными в косу рыжими волосами. И смотрела на двор с таким видом, словно не на занятия собиралась, а на штурм крепости.

— Ты придумал не каторгу, Дан. Ты придумал взрослую жизнь. А она, как известно, всегда начинается с того, что тебя поднимают раньше, чем хочется.

— Вот за что я тебя ценю, Аня, так это за доброту.

— Не за что. Я стараюсь.

Она улыбнулась. Быстро, ярко. Потом посерьёзнела.

— Ты уверен, что нам надо так торопиться?

Я посмотрел на двор, на молодых людей, уже собиравшихся у бокового входа. Михаил Долгоруков шёл с книгой под мышкой, будто даже на занятия верховой ездой надеялся явиться с документами. Борис Шереметев почти бежал, на ходу застёгивая кафтан и что-то доказывая Ефрему Ефремову. Тот слушал с ленивой усмешкой, но по лицу было видно: спор ему нравится.

Лев Демидов нёс под рукой не только тетрадь, но и маленький деревянный ящик с какими-то латунными деталями. Александр Строганов шёл рядом, глядя на него с тем спокойным выражением, с каким люди обычно смотрят на стихийное бедствие, заранее прикидывая стоимость восстановления.

Николай Юсупов был безупречно одет и, кажется, уже успел выпить кофе. Николай Бекович-Черкасский явился с таким лицом, будто весь дом Шереметевых лично задолжал ему хорошую драку.

Девушки собирались отдельной группой, но только первые минуты. Евдокия Долгорукова о чём-то тихо говорила с Елизаветой Юсуповой. Мария Шереметева смеялась над тем, как Алина Ефремова пыталась спрятать под платьем тонкий тренировочный нож. Анна Демидова уже проверяла, всё ли приготовлено для занятий. Варвара Строганова, самая младшая, держала в руках карту Европы и смотрела на неё так, словно пыталась запомнить все реки разом.

— Нам надо не торопиться. — Ответил я наконец. — Нам надо успеть.

Аня кивнула.

Она понимала.

Понимала уже не хуже меня: времени у нас не так много, как казалось взрослым.

Елизавета Петровна болела. Двор жил слухами. Великий князь Пётр Фёдорович ждал престола, не особенно скрывая своего нетерпения. Гвардия улыбалась, кланялась, пила, играла в карты и одновременно считала, кто кому обязан, кто кого ненавидит и кто в какую ночь может оказаться сильнее.

А где-то в этой паутине уже шевелился тот, кто однажды отравил Алексея Петровича.

Потом Петра Алексеевича младшего и его жену.

И теперь, похоже, добирался до следующего наследника.

До меня.

— Ладно. — Сказал я. — Пора учиться. Нам тут страну строить, а мы до сих пор иногда спорим, кто первый добежит до конюшни.

— Это Борис спорит, — заметила Аня. — Остальные просто иногда позволяют ему думать, что он победил.

— Вот. Значит, уже есть политический талант.

Мы вошли в дом.

Первые недели превратились в плотный, почти безжалостный поток занятий.

Утром — история, география и право.

После короткого завтрака — математика, физика, химия, основы механики и устройство простейших машин. После обеда — управление людьми, армейское дело, обозы, снабжение, карты, приказы, построения. Потом — верховая езда, клинки, пистолеты, штуцеры, ножевой бой. А вечером, когда руки дрожали от усталости, а голова уже не хотела принимать ни одного нового слова, нас ждали языки.

Французский.

Немецкий.

Английский.

Турецкий.

И ещё экономика — страшное слово, от которого Борис Шереметев каждый раз изображал мученика.

— Вот скажи мне, Дан, — спросил он однажды, сидя за столом и глядя на лист с расчётами так, будто там был приговор. — Зачем человеку знать, сколько стоит перевозка пороха из Тулы в Ригу?

— Чтобы порох приехал раньше войны, а не после неё.

— Нельзя ли просто приказать?

— Можно. Но тогда окажется, что лошади ушли в другой обоз, телеги сгнили, мост смыло, у подрядчика три кузена в Сенате, а начальник склада утверждает, что пороха не было вовсе, потому что он его не видел.

Борис задумался.

— Подло устроен мир.

— Зато интересно.

— Ты страшный человек, Дан Петрович Латин.

Я посмотрел на него.

— Я? Я вообще-то