Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Елизавета Бекович-Черкасская познакомилась с Тамарой Багратиони. Разговор у них был спокойный, но обе держались с тем достоинством, которое нельзя сыграть.

Анна Демидова уже спрашивала Лизхен Крайцер, умеет ли та вести учёт медикаментов и хозяйства.

— Умею, — ответила Лизхен.

— Хорошо. Завтра покажу наши запасы.

— Завтра?

— Конечно.

Лизхен улыбнулась.

— Я только приехала.

— Тем лучше. Свежий взгляд полезен.

Варвара Строганова села рядом с Софой Шнайдер, и через некоторое время они уже обсуждали карты, книги и города Европы.

Алина Ефремова подружилась с Марией Ивановой неожиданно быстро: одна была огнём, другая — спокойной водой. Но обе сразу заговорили о лазаретах, раненых, походах и о том, как сделать так, чтобы солдат после боя не оставался один.

Аня Шереметева вела всех. Не командовала, не давила. Просто была центром, вокруг которого постепенно складывался новый круг.

И я смотрел на неё.

На рыжие волосы в свете свечей.

На быстрые руки.

На то, как она слушает людей, как смеётся, как вдруг становится серьёзной, если разговор касается настоящего.

И думал:

— Вот ради таких людей и стоит лезть в историю. Не ради трона. Не ради власти. Ради того, чтобы у них было будущее.

Месяц пролетел быстро.

Тренировки стали общими.

Молодые привыкали друг к другу.

Притирались.

Ссорились по мелочам.

Учились не обижаться на чужие манеры.

Учились слушать.

На плацу уже было не восемь молодых людей, а почти три десятка.

Клинки звенели.

Лошади шли кругами.

Пистолеты гремели у дальнего сада.

В библиотеке лежали карты Балтики, Кавказа, Каспия, Восточной Пруссии, Сибири, Дона, Чёрного моря и Дальнего Востока.

На столах появлялись первые общие планы.

Не государственные ещё.

Учебные.

Но я видел, как из этих маленьких заданий рождается привычка думать шире собственной семьи.

И это было главное.

А потом однажды вечером я сидел у себя в комнате.

На столе горела одна свеча. За окном шумел дождь. Аня Шереметева устроилась в кресле напротив, поджав под себя ноги, и читала выписки из старых бумаг.

На её груди, под платьем, скрывался маленький кулон.

Внутри кулона жила Нэйро.

Вернее, её ограниченный удалённый модуль, способный работать через связь, которую лучше не объяснять людям восемнадцатого века. Да и не надо. Иногда даже самым честным союзникам полезно не знать, что у тебя в кармане сидит язвительный искусственный интеллект из будущего.

— Дан, — тихо сказала Нэйро прямо у меня в голове, — ты уже пятый раз перечитываешь одну и ту же строчку.

— Потому что она мне не нравится.

— Исторические документы редко пишутся для твоего удовольствия.

— Спасибо, Нэйро. Твоя поддержка бесценна.

— Я стараюсь соответствовать.

Передо мной лежала цепочка событий.

*****************************************************************************************

1718 год.

Алексей Петрович умирает странно и слишком вовремя.

Ефросинья рожает сына — Петра Алексеевича.

Потом смерть матери.

Ребёнка прячут. Воспитывают старые рода. Семь семей исполняют волю Петра Великого.

1741 год.

Пётр Алексеевич младший женится на Аграфене Долгоруковой. Елизавета Петровна знает о нём. Всё подготовлено. Гвардия, старшие рода, люди в армии. На престол должен взойти истинный наследник.

И снова смерть.

Отравление.

Виновных находят уже мёртвыми.

А в промежутке между этими событиями - цепочка странных смертей - Петр Петрович, Петр Великий, Петр Алексеевич старший....

Будто кто с косой прошелся по линии Петра великого, выкашивая всех....

Остаётся сын.

Новый наследник.

Я, почти я.

В 1741 году официальная история Петербурга была написана так, как её захотели написать победители.

Елизавета Петровна пришла к власти, гвардия поддержала её, прежние люди были устранены, государство получило новую государыню.

Но за официальными бумагами оставался другой слой.

Слой тех, кто знал: у Петра Великого существовала прямая линия.

Не удобная.

Не безопасная.

Но законная.

Пётр Алексеевич младший не должен был умереть.

А значит, его смерть не была случайностью.

И еще:

...конечно с одной стороны Алексей Петрович отрекся от престола, но он не мог отречься за сына, за сыновей.

...а ведь еще есть никем так и не отмененный указ Петра Великого о изменении правил престолонаследия - теперь наследует не только мужская линия династии, а любой достойный, на кого укажет император. Он умер внезапно, не успел указать, так думали, но остались - распоряжение, письмо и последняя воля великого императора...

*********************************************************************************************

— Получается, — сказала Аня, глядя на бумаги, — кто-то больше сорока лет вырезает одну линию.

— Да.

— И каждый раз почти без следов.

— Да.

— А теперь этот кто-то знает, что ты существуешь.

Я поднял на неё глаза.

— Похоже.

— И знает, что ты не просто мальчишка, которого можно спрятать за спины взрослых.

— Это плохо.

— Очень.

Нэйро вмешалась:

— Вероятность новой попытки устранения наследника высока. Прошу заметить: это мой аккуратный способ сообщить, что вам обоим необходимо усилить охрану.

— Нэйро, мы и так усилили.

— На три человека?

— Пока да.

— Это не охрана. Это вежливое недоразумение.

Я усмехнулся.

— Зато верное недоразумение.

— Верность не заменяет периметр, смену караула, проверку слуг и контроль доступа.

Аня посмотрела на меня.

— Она права.

— Я знаю.

— Тогда завтра поговорим со старшими.

Я хотел ответить, но вдруг замер.

Что-то изменилось.

Не звук.

Не движение.

Не запах.

Просто в груди на мгновение стало холодно.

Так бывало раньше.

На станции.

В порталах.

В те секунды, когда тело ещё не успело понять, а сознание уже знало: опасность рядом.

— Аня. — Сказал я тихо.

Она мгновенно поднялась.

— Что?

— Не двигайся к двери.

Моя рука уже была на пистолете.

Вторая — на ноже.

Аня не спросила ничего. Только одним движением вытащила свой пистолет из ящика стола и взяла нож.

Вот за это я её и любил.

Не за то, что она умела драться.

А за то, что в опасный момент не тратила время на лишние слова.

Дверь распахнулась.

В комнату ввалились трое.

Слуги.

Или те, кто был одет слугами.

У первого в руке блеснул нож. Второй держал короткий тесак. Третий захлопнул дверь за собой.

— Трое. — Мелькнуло в голове. — Ближний идёт на меня. Второй — к Ане. Третий страхует. Плохо. Но не смертельно.

Первый бросился вперёд.

Я выстрелил почти в упор.

Пистолет грохнул в комнате так, что заложило уши. Нападавший дёрнулся, ударился плечом о стол, но не упал сразу.

Я уже был рядом.

Уход вправо.

Локоть.

Нож снизу.

Короткий удар под рёбра.

Он захрипел и рухнул на пол.

Слева звякнул металл.

Аня успела отойти к стене. Второй нападавший метнулся к ней, пытаясь прижать к окну. Он был крупнее, сильнее, но двигался тяжело.

Аня пропустила его выпад.

Сделала шаг в сторону.

И её нож вошёл ему в горло.

Точно.

Без лишнего движения.

Третий успел только повернуться.

Я ударил его рукоятью пистолета в висок.

Он рухнул на колени, зажал голову руками.

В комнате пахло порохом, кровью и горячим воском от опрокинутой свечи.

На полу лежали двое.

Третий стонал.

Я обернулся к Ане.

Она стояла, прижавшись спиной к стене. На щеке у неё была тонкая полоска крови — чужой или своей, я не сразу понял.

— Любимая, — выдохнул я. — А я тебя боюсь.

Она посмотрела на нож в своей руке.

Потом на меня.

И вдруг тихо рассмеялась.

Нервно. Но живо.

— Я тебе отдам всё, Дан. Уже отдала.

Я шагнул к ней, быстро осмотрел.

— Ранена?

— Нет. Царапина.

— Точно?

—