Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Юсупов глядел спокойно. Слишком спокойно. Он уже считал варианты — не из измены, а потому, что иначе не умел.

Прокофий Демидов хмурился так, словно весь вчерашний мятеж лично испортил ему партию уральского железа.

У дальней стены стояли Родион, Мирон, Тихон, Степан и Яков. Чуть дальше — Груня, Фрося и Дарка возле Анны. Новгородцы держали двери, лестницу и коридор.

А в коридоре, за распахнутыми створками, теснилась наша молодёжь.

Все четырнадцать родов.

Те, кто ещё недавно спорил, ездил верхом, шутил, учился фехтовать, ссорился из-за пустяков и считал будущую службу чем-то далёким. Теперь они стояли за дверью императорского совета. И хорошо понимали: если я ошибусь — платить будут не только взрослые.

Я сел во главе длинного стола.

Сел — и на мгновение почувствовал, как внутри всё замерло.

Вот она, власть.

Не золотая корона. Не парад. Не крики толпы.

Стол. Бумаги. Холодный зал. Люди, которые ждут, в какую сторону ты повернёшь страну.

— Докладывайте, — сказал я.

Первым встал Суворов.

Он почти не изменился за ночь. Всё такой же сухой, быстрый, собранный. Только под глазами легли тени, а на рукаве виднелось тёмное пятно, которое он, кажется, даже не заметил.

— Мятеж к рассвету подавлен, государь. Основные группы разоружены. В городе спокойно. На Васильевском острове и у казарм выставлены усиленные караулы. Мосты, почта, арсеналы, Адмиралтейство и казна под охраной.

— Потери?

Суворов помолчал коротко. Не потому, что не знал. Потому, что каждую цифру сначала пропускал через себя.

— У нас — двадцать один убитый. Раненых больше полусотни. У мятежников убитых тридцать семь, раненых и взятых — около двухсот. Точное число ещё уточняют.

В зале стало тише.

Двадцать один человек.

Вчера они ещё ели, смеялись, ругались на холод, писали письма домой. А сегодня лежали в дворцовой церкви, накрытые шинелями.

— Имена погибших представить мне отдельно, — сказал я. — Семьям — немедленную помощь. Раненым — лучших лекарей, какие есть в городе. Не по чину. По нужде.

— Будет исполнено.

— Гвардия?

На этот раз ответил Пётр Шереметев.

— Преображенцы, Измайловцы и Семёновцы разделены. В полках есть растерянность, но открытого неповиновения нет. Многие нижние чины утверждают, что их подняли по ложному приказу и говорили о покушении на тебя.

— А многие?

— Многие ждали, кто победит.

— Честный ответ.

Шереметев чуть кивнул.

— Офицеры?

— Часть арестована. Часть под надзором. Часть просит дозволения явиться и объясниться.

— Пусть являются. По одному. Без оружия и без свиты.

Я посмотрел на бумаги, лежавшие передо мной.

Три листа. Несколько имён. И за ними — целая старая система.

— Шуваловы? — спросил я.

— Младший Шувалов погиб ночью, — ответил Долгоруков. — Двое старших успели скрыться. По предварительным сведениям, выехали из столицы разными дорогами. Люди уже посланы.

— Живыми, — сказал я.

Демидов шумно выдохнул.

— Государь, после всего, что они сделали…

— Живыми, Прокофий Акинфиевич.

— Но…

— Я сказал: живыми. Их вина не станет меньше от того, что мы устроим охоту на беглецов без суда. И не станет больше от того, что кому-то хочется личной мести.

Взгляды встретились. Старик первым отвёл глаза.

Я медленно положил ладонь на стол.

— Вчерашний мятеж не дело одного Шувалова и не дело одной ночи. Если мы сейчас решим, что достаточно найти двух виноватых, повесить их для красоты и разойтись, — через год или через пять лет всё повторится.

Никто не перебивал.

— Мятеж стал возможен потому, что государством слишком долго правили не законы и служба. Им правили двери. Чьи двери ближе к покоям монарха. Чьи родственники сидят в гвардии. Чей человек держит казну. Кто с кем обедает. Кто кому должен.

Я оглядел зал.

— Это кончится.

Шереметев нахмурился. Юсупов чуть наклонил голову. Долгоруков смотрел прямо, не мигая.

— Сенат будет преобразован. Не уничтожен. Не унижен. Люди, честно служившие России, сохранят честь, чин и место, которого достойны. Но прежняя система, где несколько придворных семей могут решать судьбу престола, прекращает существование.

Я говорил спокойно. И оттого, кажется, слова ложились тяжелее.

— Двадцать восьмого декабря соберётся Сенат. Я объявлю новый порядок управления. Двадцать девятого новый состав начнёт работу. Будут канцлер, четыре вице-канцлера, сенаторы и постоянные комитеты. Не для того, чтобы развести больше бумаги. Для того, чтобы у каждого решения был ответственный человек, у каждого дела — срок, а у каждого чиновника — обязанность перед государством, а не перед родственником.

— Государь, — осторожно произнёс Юсупов, — подобная перемена потребует времени.

— Потребует. Потому и начинаем сейчас.

— А если старые люди не примут нового порядка?

— Тогда им придётся решить, что им важнее: их привычки или Россия.

Я поднялся.

— Вчера мы спасали престол. Сегодня будем спасать государство.

На площади было холодно так, что дыхание сразу превращалось в белый пар.

Небо висело низкое, серое, снег под сапогами скрипел сухо и громко. Перед Зимним дворцом стояли строи гвардии: ровные, тёмные, напряжённые. Знамёна едва шевелились на ветру. Барабаны молчали.

По краям площади — Астраханский полк.

Не гвардия. Регулярная армия.

Люди Суворова стояли спокойно, без лишней выправки напоказ, но я видел их глаза. Они не собирались допустить вчерашнего повторения. Ни ради меня, ни ради себя, ни ради тех, кто уже лежал в дворцовой церкви.

Перед первым рядом гвардейцев были Орловы.

Высокие, сильные, уверенные в себе. Ещё вчера они могли бы присматриваться, искать, куда ветер повернёт. Сегодня ветер уже повернул. И они это почувствовали.

Не худшее качество, если честно. Умение видеть перспективу бывает полезнее бессмысленной гордости. Главное, чтобы перспективу они видели вместе с Россией, а не вместо неё.

Рядом со мной стояли старшие семи русских родов. За ними — молодые. Михаил Долгоруков был бледен, но собран. Борис Шереметев едва удерживался от того, чтобы всё время смотреть на строй, будто хотел лично проверить каждого солдата. Николай Юсупов выглядел задумчивым. Ефрем Ефремов стоял, положив руку на саблю, и явно чувствовал себя среди военных куда свободнее, чем среди вчерашних придворных интриг.

Анна была рядом. В тёмной накидке, без украшений, с тонкой полосой чёрного траура на рукаве.

Я шагнул вперёд.

Барабаны ударили.

Коротко. Глухо.

Площадь затихла.

— Гвардейцы!

Голос разнёсся хорошо. Морозный воздух помогал.

— Вчера в Петербурге пролилась русская кровь. Солдаты пошли против солдат. Офицеры повели людей против престола. И каждый, кто видел эту ночь, запомнит её надолго.

В строю никто не двигался.

— Но я не собираю вас здесь, чтобы унизить гвардию. Гвардия — честь русской армии. Она защищала столицу, воевала, умирала на полях сражений. И я не забуду тех, кто вчера исполнил долг.

Я повернул голову к Астраханскому полку.

— Не забуду и тех, кто пришёл на помощь в самую тяжёлую минуту.

Суворов коротко поклонился.

— Но запомните все, — продолжил я. — Гвардия — опора престола. Не