"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Она уже думала о телеграфе. Ну еще бы, я ей все уши прожужжал про него.

А царевич Алексей стоял как громом пораженный. Он был ближе всех к стенду и почувствовал и жар, и странное, статическое покалывание на коже. Его лицо было белее мела. Он смотрел то на пустые клеммы, то на гудящую машину, и его губы беззвучно шевелились. Наконец, он неловко, торопливо перекрестился. Эта тихая, бесплотная, невидимая сила, рожденная из простого вращения металла, пугала его куда сильнее грохота паровых машин. Это было чистое, неоспоримое колдовство. На его лице впервые за все время нашего знакомства смешались суеверный ужас и невольное восхищение. Стена его идеологической брони, не пробитая ни логикой, ни фактами, дала первую, микроскопическую трещину перед лицом необъяснимого. Еще бы — это же «божественная» мощь. Он пришел судить, а стал свидетелем рождения нового мира.

Глава 20

Главное здание Адмиралтейства, пахнущее свежей сосновой стружкой и дегтем, было величественным. Здесь, в большой светлице с окнами на заложенный стапель, где уже вырисовывался скелет будущего линейного корабля, решалась судьба Северной войны. Скрип перьев, приглушенный кашель, шорох тяжелых камзолов — звуки тонули в тишине, царившей за длинным дубовым столом. Во главе сидел Государь. Его массивную фигуру, казалось, не вмещало даже резное кресло. Ни на кого не глядя, он водил острием ножа по поверхности стола, и в этом отсутствующем движении чувствовалась сжатая пружина.

Рядом со мной сидел Яков Вилимович Брюс, а по другую руку — царевич Алексей, на чьем лице застыла привычная смесь скуки и плохо скрываемого недовольства ко всему этому «немецкому» действу. Его присутствие, навязанное прямым приказом отца, походило на очередную, пока непонятную мне, педагогическую пытку.

Получив кивок от царя, первым поднялся князь-кесарь Ромодановский. Поддержанный седовласыми генералами, он изложил до предсказуемости осторожный план: закрепить за Россией Ингерманландию — «исконные наши земли», — получить выход к морю и ограничиться умеренной денежной контрибуцией, чтобы «не гневить понапрасну европейские дворы и не дать англичанам повода для вмешательства». В его речи звучала вся суть государственника старой закалки — взять свое и немедленно запереть дверь на засов.

Когда он закончил, Петр вперил в меня тяжелый взгляд.

— Что скажешь, бригадир? Твои «адские котлы» шведу бока намяли. Тебе лине знать, какую цену за то лечение выставить.

М-дя. Умеет Царь подножки ставить. Ну-с, я не виноват. Откроем рот во всю свою ширь, глядишь хотя бы половину «хотелок» загребу.

Чувствуя на себе десятки взглядов — враждебных, любопытных, выжидающих, — я поднялся. Спорить с доводами князя-кесаря я не стал. Я решил их уничтожить.

— Ваше величество, господа, — начал я, подойдя к большой карте Остзейского края, разложенной на отдельном столе. — Мы рискуем совершить роковую ошибку. Мы смотрим на эту войну как на драку за спорный участок земли, хотя на самом деле выиграли нечто несоизмеримо большее. Мы сломали хребет шведской военной машине. И теперь наша задача — не дать ей срастись вновь. Никогда.

Моя указка обвела устье Невы и все побережье.

— Ингерманландия — это калитка. Нам же нужны ворота в Европу, широкие, чтобы в них могли войти целые торговые флотилии. А это вся Эстляндия с Ревелем, вся Лифляндия с Ригой. Не только земли, а готовые порты, верфи, торговые конторы, веками работавшие на шведскую корону. Отныне они будут работать на казну российскую.

В зале зашумели. Багровые лица моих недоброжелателей исказились, а Меньшиков что-то гневно прошептал соседу. Я продолжил, повысив голос:

— Далее. Карельский перешеек с Выборгом — наш. Земли же, что лежат за ним до самого Або, — я очертил контур будущей Финляндии, — должны стать ничейным княжеством под нашим покровительством. Нам не нужна эта бедная, скалистая земля. Нам нужен вечный замок на северных границах Петербурга. Пусть шведы сами кормят это княжество, коль захотят, а мы будем лишь гарантировать его нейтралитет.

Выдержав паузу, чтобы дать им переварить масштаб территориальных претензий, я перешел к самому главному.

— Теперь о контрибуции. Уважаемый князь-кесарь предлагает взять деньгами. А я спрошу: что есть деньги? Пыль. Золото можно занять у лондонских банкиров, переплавить церковную утварь или, в конце концов, ограбить собственных подданных. Деньги — ресурс возобновляемый. А вот промышленную мощь за год или два не восстановишь.

Мои слова удивили. Меньшиков даже прищурился.

— Посему я предлагаю: никакого золота. В течение пяти лет Швеция будет платить нам дань металлом. Их лучшая медь пойдет на наши пушки. Их железо — на наши станки. И главное, — я поймал взгляд Петра, — они отдадут нам все оставшиеся запасы данеморской руды и весь уцелевший станочный парк со своих верфей в Карлскруне. Мы обескровим их военную промышленность, превратив ее на годы в наш сырьевой придаток.

И, наконец, последний удар.

— А за унижение, за разорение наших земель и за то, что их король посмел ступить на нашу землю с оружием, — за него лично пусть платят. Золотом. Сумма рассчитана, — на стол лег лист бумаги. — Она такова, что им придется либо обложить своих подданных тройным налогом, либо залезть в вековую кабалу к английским ростовщикам. Пусть выбирают.

Когда я закончил, в зале воцарилась тишина. Мой план был жестким, тотальным, нацеленным на полное и окончательное уничтожение Швеции как великой державы. Генералы растерянно переглядывались, Брюс нахмурился, явно просчитывая реакцию Европы. Самое время было разыграть мою «алексеевскую карту».

— Впрочем, господа, — я сменил тон на более примирительный, — все это — лишь грубые наброски. Облечь их в изящную, не оскорбительную для монарших ушей форму — дело тонкое, дипломатическое. Ваше высочество, — я повернулся к Алексею, который с с легким интересом слушал мою «немецкую» речь. — Вы, как человек, постигший премудрости европейской словесности, смогли бы составить преамбулу к сему договору лучше, чем кто-либо. Написать ее так, чтобы наши справедливые требования выглядели актом милосердия просвещенного монарха к заблудшему соседу. Эта задача требует знания языков и понимания души европейских государей.

Алексей замер. Я предлагал ему стать творцом самой важной, самой «европейской» части документа. На его лице недоверие ко мне боролось с соблазном утереть нос этому «выскочке-механику» на его же поле, показав, что он, наследник, разбирается в высокой дипломатии лучше любого барона.

— Что ж… — хмыкнул он, силясь сохранить надменное выражение лица.