"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Он говорил, а его лицо менялось на глазах. Взгляд загорелся азартом. Он использовал знания как оружие в реальной дипломатической схватке. Граф Горн был обескуражен. Такого удара от угрюмого юноши он не ожидал. Я же смотрел на Петра. Царь не отрываясь глядел на сына, на его лице впервые за долгое время плескалась редкая, почти нескрываемая отцовская гордость. В Алексее он увидел проблеск будущего государя.

Осень 1706 года. Тот же зал в Адмиралтействе, но атмосфера иная — торжественная, тяжелая, пропитанная запахом сургуча. На столе лежал толстый, перевязанный золотым шнуром фолиант мирного договора. За спиной Брюса я размышлял о том, что в моем мире эта война закончилась в 1721 году. Двадцать один год крови, поражений и неимоверного напряжения. Здесь, в этой реальности, она завершилась за шесть лет сокрушительным триумфом, менявшим расклад сил во всей Европе. С лицом, похожим на восковую маску, граф Горн медленно выводил свою подпись; его рука заметно дрожала. Затем свою подпись брезгливо поставил Карл. Эйфории победителя не было. Лишь тяжесть ответственности. Эта подпись означала рождение новой, могущественной и пугающей для остального мира России.

За день до отбытия шведской делегации меня известили: его величество Карл XII желает меня видеть. Наедине. Просьба, переданная через графа Горна, звучала как приказ. Я согласился.

Местом встречи стали его временные покои в Адмиралтействе. Комната, обставленная по-походному, была почти пуста — пока мы говорили, слуга молча укладывал в дорожные сундуки личные вещи монарха. Карл стоял у окна, глядя на строительные леса. Одетый в простой суконный камзол, без регалий, он походил на хищника, зализывающего раны, — уставшего, не утратившего своей смертельной опасности.

— Я хотеть посмотреть в глаза человеку, который заставить моих генералов бояться звука собственных шагов, — произнес он, не оборачиваясь.

— Ваше величество, войну выиграл русский солдат, — ответил я, не собираясь подыгрывать его тону.

Он резко обернулся. На его лице не было ни капли уважения или смирения.

— Не лги мне, барон. И себе не лги, — прошипел он. — Солдат выигрывать битву, которую для него придумать полководец. Я думал, войну решают быстрые марши и удар в решающем месте. Всю жизнь я учить этому. А ты… ты показать мне, что войну выигрывает тот, кто быстрее подвозит к пушкам ядра и сухари. Тот, у кого мушкет стрелять десять раз, пока мой гренадер успевает выстрелить дважды. Ты не воевать, а считать как лавочник. И твои цифры оказались сильнее моей воли.

В его словах сквозила горечь человека, чье искусство обесценили грубой силой.

— Я завидовать твоему царю, — продолжил он, и в голосе его прозвучало злорадство. — Не его землям. Я их вернуть. Я завидую тому, что у него есть такое чудовище, как ты. Он думает, что получил верного пса, а на самом деле пригреть на груди дракона, который однажды спалит его самого.

Он подошел вплотную, глядя сверху вниз.

— Но я позвать не для этого. Наша с тобой война на поле боя окончена. Ты победил. Поздравляю. Теперь для тебя начинается настоящая война, за твоим поражением в которой я буду с удовольствием наблюдать из Стокгольма.

Сделав паузу, он насладился эффектом.

— Думаешь, Европа простит России эту победу? А англичане, которых ты так ловко обставил, забыть унижение? Свои линейные корабли они сюда не пришлют — дорого и глупо. Вместо них явятся тихие люди в неприметных плащах, с кошельками, набитыми золотом, и с ядом в перстнях. Они не станут штурмовать твое Игнатовское. Зачем? Проще купить твоего лучшего мастера, чтобы он продать им чертеж. Подкупить вельмож, которые нашепчут царю о заговоре. Устроить пожар на складах, поднять бунт твоих же рабочих, проклинающих тебя за то, что отнять у них привычную жизнь.

Передо мной стоял какой-то пророк, с наслаждением предрекающий мне мучительную смерть.

— Ты обыграл меня, солдата, на своем поле. Что ж, добро пожаловать на наше, барон. В игру королей. В этой игре тебя сожрут. Тебя, твой машины и твой царя-плотника. Удачи. Она тебе понадобится.

Не прощаясь, он развернулся и вернулся к окну, аудиенция окончена. Я вышел из комнаты.

А ведь Карл мне раньше нравился, тварюка.

Когда униженная шведская делегация отбыла, Адмиралтейство наполнилось деловой тишиной. Война была выиграна, но ее плоды еще предстояло собрать и переварить. Вечером того же дня из высокого окна в кабинете Брюса нам открылась редкая сцена. Внизу, в одной из палат, у огромной карты с уже нанесенными новыми границами стояли Петр и царевич Алексей, погруженные в разговор. Алексей, ткнув пальцем в карту, задал отцу конкретный вопрос о статусе рижского порта, и Петр, без обычного раздражения, принялся обстоятельно отвечать, водя по бумаге толстым пальцем.

— Гляди-ка, Яков Вилимович, — тихо проговорил я. — Кажется, первый шаг сделан.

— Это лишь проблеск, барон, — так же тихо ответил Брюс, не отрывая взгляда от окна. — Но проблеск, дающий надежду. Ты дал ему почувствовать себя участником великого дела. Верный ход. Главное теперь — не останавливаться. Я беру на себя московских доброхотов. Пора проредить их ряды и отрезать от наследника. А ты продолжай гнуть свою линию. Может, и впрямь…получится…

Однако педагогические эксперименты сейчас занимали меня мало.

— Прощаясь, шведский король напророчил мне войну иного рода, — повернулся я к Брюсу. — Войну с лазутчиками всей Европы. Он говорил об этом как о неминуемом. Я-то всегда считал, что в эту эпоху роль соглядатаев сильно раздута. Насколько это серьезно?

Брюса мой вопрос, казалось, искренне ошеломил.

— Раздута? Барон, да мы всю жизнь живем как в решете! — он прошелся по кабинету, и лицо его стало жестким. — Ты, со своими машинами, думаешь, что история движется только железом. А она еще как движется предательством и серебром. Еще при отце Государя, Алексее Михайловиче, в Москве сидел шведский барон фон Лилиенталь. Этот шпиг создал такую сеть, что знал о каждом бревне на верфях в Дединово, раньше, чем об этом докладывали в Посольский приказ. Скупал подьячих, переманивал мастеров, знал все наши слабые места.

Он остановился, нахмурился.

— А наша нарвская конфузия? Мы проиграли из-за измены немцев-офицеров. А накануне сражения подполковник Траурнихт, которому доверили разведку, за триста шведских талеров сдал им полную диспозицию нашей армии. Каждый редут и батарею. Они знали о нас все. Мы всегда были для них открытой книгой. А ты, с