Окно в Союз - Кабир Ким

душе с тревогой советского человека. Кто был этот мужчина? Почему он так быстро ушел? Откуда у простого слесаря, отца какого-то ученика, такие вещи? Он присмотрелся к надписям на корпусах. Мелкие, четкие, не наши. Латиница. «Fluke». «Made in USA». «Stahlmann. Germany». Холод пробежал по спине. Иностранные. Не просто хорошие, а импортные. Такое в куйбышевском магазине не купишь. Да и в московском, пожалуй, тоже.

И все же, вдруг ворованное? Может, стоит позвонить участковому?

Глава 11

Желудок, до этого помалкивавший, вдруг заявил о своих правах громким урчанием, напоминающим звук трансформатора, работающего под перегрузкой. Я остановился посреди улицы, оглядываясь. Куйбышев восемьдесят первого жил своей размеренной жизнью: прогрохотал трамвай, прошуршали шинами редкие «Жигули», где-то вдалеке играла музыка из открытого окна.

И тут до меня донесся запах. Тот самый, ни с чем не сравнимый аромат перекаленного подсолнечного масла, жареного лука и мясного фарша. Запах означал одно: где-то рядом чебуречная. Ноги сами понесли меня на этот зов. Это была не просто еда, это был маркер эпохи, такой же, как автомат с газировкой или красные флаги на фасадах к праздникам.

Заведение оказалось типичным для своего времени: высокие круглые столы на одной ножке, за которыми нужно было стоять, кафельный пол, выложенный мелкой плиткой, местами выщербленной, и очередь. Очередь была небольшой, человек пять, но двигалась она с той особой советской неспешностью, которая воспитывала в людях дзен-буддистское терпение. За прилавком царила монументальная женщина в белом халате и высоком колпаке, больше похожая на капитана атомного ледокола, чем на продавщицу пирожков.

Я встал в хвост очереди. Передо мной переминался с ноги на ногу студент с тощим портфелем, судорожно пересчитывающий мелочь в ладони. Я сунул руку в карман джинсов, нащупывая мелочь.

— Следующий! — гаркнула атомно-ледокольная капитанша, вытирая руки о передник.

Я шагнул вперед. В животе громко забурчало.

— Три чебурека, пожалуйста. И чай, — произнес я, глядя на запотевший титан с кипятком.

— Чай три копейки, чебуреки по шестнадцать. С вас пятьдесят одна, — отчеканила она, ловко доставая из алюминиевого поддона щипцами один за одним три полумесяца с кружевными краями.

— А лимончика не найдется? — спросил я с надеждой.

— Не найдется, — она даже не посмотрела в мою сторону.

Я забрал свою добычу, выложенную на тарелку из глянцевого картона, и нашел свободное место у столика рядом с окном. Поставил тарелку, надкусил первый чебурек. Горячий бульон брызнул внутрь рта, обжигая язык, но я даже не поморщился. Вкус был что надо, каждая калория и жиринка на своем месте. Тонкое тесто, фарш, в котором лука было больше, чем мяса, но при этом всё вместе создавало гармонию. Еда соответствовала месту и времени на все сто. Вкус юности, вкус времени, когда деревья были большими, а мы — молодыми и сильными балбесами.

И чай оказался именно таким, каким и должен был быть в советской чебуречной: сладким, едва теплым и с легким привкусом веника. Не иначе грузинский. Но он тоже был к месту.Я стоял, жевал чебуреки и чувствовал себя совершенно уютно, как кабель в лотке в окружении таких же кабелей.

Доедая второй чебурек, я подумал о Сереге. Надо бы ему еще гостинец принести. Не «Яву», а поинтереснее.

Например, коньяк.

Я допил чай, вытер губы серой салфеткой и вышел на улицу. Насколько я помнил, до магазина «Вина-Воды» было рукой подать, буквально пара кварталов.

Магазин встретил меня прохладой и специфическим запахом: смесью кислого вина, сырости и стеклянной тары. Горбачевская эпоха трезвости, как нормы жизни, еще не началась, и на полках рядами стояли бутылки: «Ркацители», «Агдам», водка «Русская» с бескозыркой. Но водка и вино будет не в уровень. Я скользнул взглядом по верхним полкам, откуда продавцам приходилось брать бутылки не так уж и часто, потому что там стояли бутылки, каждая из которых по ценнику превышала водку. Народ в основном брал что попроще.

Я подошел к продавцу — мужику лет сорока пяти с пышными усами.

— Добрый день, — сказал я вежливо. — Мне, пожалуйста, «Варск…», — я запнулся, пытаясь выговорить название коньяка, — «…влави». Три бутылки.

Продавец, который до этого лениво протирал прилавок тряпкой, замер. Его усы дрогнули. Он поднял глаза и посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Потом перевел взгляд на мою одежду. Джинсы (хорошие, но не новые), куртка. Вроде не номенклатура, не иностранец.

— Три бутылки? — переспросил он. — Сейчас посмотрю, есть ли три.

Продавец встал на цыпочки, доставая с полки немного пыльные бутылки.

— С вас пятьдесят девять рублей сорок копеек, — объявил он, глядя на меня с интересом, видимо, мой простецкий вид в его глазах не соответствовал покупке.

Почти двадцать рублей за бутылку! Чувствительно для советского человека.

Я не спеша достал бумажник. Раскрыл его. Внутри, среди трешек и пятерок, лежала она — сторублевая купюра. «стольник» с профилем Ленина в овале. Бежево-коричневая, большая, солидная бумажка. В восемьдесят первом году это были очень чувствительные деньги. На них можно было жить месяц, без шика, но можно.

Я вытянул купюру и положил её на прилавок. Ленин смотрел на меня с укоризной.

Продавец вздохнул, взял купюру, проверил её на свет. Потом пробил чек, открыл кассу и начал отсчитывать сдачу мятыми трешками и пятерками.

Пока он считал, я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Словно холодком по затылку потянуло. Я чуть повернул голову, делая вид, что разглядываю витрину. У выхода стояли двое. Парни лет двадцати пяти, может, чуть старше. Один высокий, худой, в спецовке и кепке, надвинутой на глаза. Второй пониже, коренастый, в болоньевой куртке и тоже в кепке. Типичные уличные «пацаны», каких в любом районе хватало даже в мое время.

Они не смотрели на витрины. Они смотрели на мои руки. На то, как я сгребаю сдачу. На то, как продавец выставил три бутылки коньяка.

«Эх, Костя, Костя, — подумал я про себя, чувствуя легкий укол тревоги. — Расслабился ты, дед».

— Ваша сдача, — буркнул продавец, пододвигая ко мне сверток и гору денег.

Я небрежно рассовал купюры по карманам, стараясь не показывать спешки, сложил бутылки в сумку, сразу ставшую тяжелой, и направился к выходу. Проходя мимо парочки у дверей, я встретился взглядом с коренастым. Он сразу отвернулся и сплюнул сквозь зубы себе под ноги.

Я решил выйти из магазина и сразу свернуть в соседний двор, срезать дворами, выйти к гаражам и переждать возможные неприятности, а