Во власти Скорпиона. Большая игра - Гриша Громм

Наконец, эксперт, когда заканчивает свои магические и алхимические ритуалы, выпрямляется и оборачивается к нам.

— Могу дать заключение, — говорит он спокойно. — То, что находится в стеклянной банке, принадлежит существу не из нашего мира. Определить вид не представляется возможным, но это точно не страус. И не молоко.

Я зависаю на ножках, ожидая, что же скажет именитый алхимик.

— Скорее, это… семенная жидкость. Вязкая, с характерным химическим составом.

Я с грохотом лечу на пол, стул подо мной попросту ломается. Вот это нежданчик!

У Кабанского лицо медленно сползает вниз. Он переводит взгляд на своих перебинтованных гвардейцев. Те синхронно отводят глаза в сторону. Один, самый побитый и забинтованный, начинает нервно хохотать.

Я не выдерживаю. Смех вырывается сам собой, я хватаюсь за живот и ржу в голос, не стесняясь.

— Ох, Давид! — выдавливаю я сквозь смех и встаю на ноги. — Твои ребята… они что… они ради тебя… на такое пошли? — я поворачиваюсь к гвардейцам. — И кто из вас был тем самым смельчаком? Кто добывал это «молоко»?

Гвардейцы молчат, как партизаны.

— Я спрашиваю, кто надоил монстра? — продолжаю веселиться я. — Не стесняйтесь, это же подвиг! О вас легенды слагать будут!

Кабанский стучит кулаком по столу.

— Довольно! — рявкает он, а я сажусь в кресло рядом со сломанным стулом. — Ставридов, продолжайте!

Эксперт невозмутимо переходит к моему образцу. Даже завидую его выдержке. А ведь Кабанский был готов испробовать этого «молока»… хорошо, что я его остановил.

— Что касается этого… продукта, — он указывает на суфле. — Я ничего подобного раньше не встречал. В прямом смысле слова молоком это назвать нельзя, это сложное многокомпонентное вещество. Однако белок в составе определённо принадлежит птице отряда страусообразных. Там есть и другие компоненты, их я так быстро идентифицировать не могу. Но если спор состоит в том, принадлежит ли предлагаемый продукт страусу, то ответ — да. Принадлежит.

Кабанский сидит белый как мел.

— Надеюсь, это всё, господа? У меня ещё лабораторные исследования.

— Да-да, спасибо, Григорий Семёнович, свободны, — выдыхает Кабанский. — Вас проводят.

Когда эксперт уходит, я спокойно подталкиваю к Кабанскому суфле.

— Попробуй, очень вкусно, — говорю я миролюбиво. — Ты упрямый, мог бы спросить у меня, что это за молоко такое. Но ты выбрал обман и проиграл по всем статьям. И эксперта ты сам выбирал. Так что, рассчитывайся.

Кабанский медленно переводит на меня взгляд. В нём кипит такая ярость, что, кажется, воздух вокруг него плавится. Но он молчит. Он уже понял, что обмануть меня не удалось. Что его собственные гвардейцы, сами того не ведая, выставили его на посмешище.

Он щёлкает пальцами и ему приносят чековую книжку. Он выписывает чек. Его рука дрожит, но росчерк пера остаётся твёрдым. Он протягивает мне бумагу.

— Получите, граф, — цедит он сквозь зубы.

Я беру чек, внимательно изучаю, складываю во внутренний карман пиджака.

— Благодарю, — киваю я. — А теперь, когда с деньгами разобрались, давай обсудим вторую часть нашего пари. Когда мы едем на площадь?

Кабанский взрывается. Он вскакивает со стула, опрокидывая его, и нависает над столом.

— Никакой площади! — орёт он. — Я не собираюсь позориться перед всей Ялтой! Ты обманом вынудил меня согласиться на эти условия!

— Обманом? — я поднимаю бровь. — Давид, ты сам согласился на пари. Я никого не заставлял. Я даже любезно предоставил тебе страуса, которого ты мог подоить в любое время. Но ты предпочёл отправить своих людей на Изнанку доить непонятно кого. Это твой выбор. И твой проигрыш.

Он тяжело дышит, сжимая кулаки. Его гвардейцы напряглись, готовые в любой момент вмешаться. Я спокойно сижу в кресле, даже не думая вставать.

— И учти, — добавляю я негромко. — Я мог бы наказать тебя за попытку мошенничества. Имею полное право требовать компенсацию, кроме оговорённой. Но я добрый. Просто иди на площадь и скажи то, что должен. И мы в расчёте.

Кабанский смотрит на меня с ненавистью. Но он не дурак. Понимает, что я прав. Что если я подам на него в суд чести или, хуже того, сделаю эту историю публичной — его репутации конец. Торговый дом, которым он только начал заниматься, не переживёт такого позора.

— Сегодня, — рычит он. — Вечером. В семь часов.

— Прекрасно, — улыбаюсь я. — Я приду посмотреть. И своих тоже приведу. Чтобы поддержать тебя морально. Ты же не против?

Он ничего не отвечает. Просто отворачивается.

Я встаю, поправляю пиджак. Забираю со стола коробку с суфле — там ещё осталось, грех оставлять такую вкусноту.

— Кстати, — говорю я на прощание. — Твои гвардейцы молодцы. Рисковали, старались. Выдай им премию. Заслужили.

Кабанский не оборачивается. Я слышу только, как скрипят его зубы.

Прохожу мимо пурпурного гвардейца, торможу и осматриваю его.

— Держи, — протягиваю ему коробку. — Вот это птичье молоко. А то… весёлая история для застолья.

Усмехаюсь и сажусь в машину. Деньги в кармане, а вечером меня ждёт бесплатное представление. День удался.

Завожу мотор и выезжаю на дорогу. Впереди ещё много дел. Но сейчас можно просто улыбаться и наслаждаться моментом.

Птичье молоко, мать его. Кто бы мог подумать, что обычное суфле окажется таким мощным оружием.

На волне позитива решаю заехать к одному важному человечку, пора бы уже подогреть его интерес к турниру.

Жму на газ и выезжаю на главную дорогу. Не буду откладывать на завтра то, что можно сделать прямо сейчас.

Глава 14

Ялта, особняк графа Пересмешникова.

Пересмешников-старший мерит шагами пространство своего кабинета. Его шаги бесшумны. Он не повышает голоса — он вообще редко позволяет себе кричать.

— Какого чёрта ты не смог убедить щенка выбрать хотя бы одно из мест, которые я лично одобрил? — произносит он, останавливаясь и бросая взгляд на своего собеседника.

Молот сидит в кресле у стены. Он тяжело вздыхает и качает головой.

— Я сделал всё, что было в моих силах, Анатолий Гаврилович, — отвечает он глухо. — Перечислил ему все варианты. Портовое казино, театр в центре, виллу грека. Он даже слушать не стал. Сказал, что у него есть на примете другое место.

Пересмешников медленно поворачивается к нему. В его тёмных глазах тлеет раздражение, способное в одну секунду превратиться в бешенство.

— О чём речь?

Молот делает глубокий вдох.

— Он сказал, что хочет провести турнир на Изнанке. В тени собственного особняка. В том, которое сейчас принадлежит вам.

Тишина в кабинете становится абсолютной. Пересмешников не двигается. Просто смотрит на Василия.

— В тени своего особняка, — повторяет он медленно. — Который сейчас принадлежит мне. Он