Во власти Скорпиона. Большая игра - Гриша Громм

Он снимает со своего пояса небольшую флягу, закупоренную деревянной пробкой. Ставит её на стол перед бароном.

Кабанский с некоторым отвращением берёт флягу. Она тяжёлая. Он откупоривает её и тут же морщится. Запах… специфический. Кисловато-сладкий, с явными нотами болота и чего-то гнилостного, будто крыса в стене сдохла.

Вовсе не похоже на нежное птичье молоко из сказок Скорпионова. Давид заглядывает внутрь. Жидкость мутная, желтовато-серая, на поверхности плавают какие-то мелкие хлопья.

— Выглядит… не очень, — констатирует он.

— Зато добыли! — защищается Семён. — И оно… молочное. То есть, это же молоко монстра! По сути, то же самое, что просил Скорпионов, только… с колоритом Изнанки.

Кабанский задумывается. Идея начинает ему нравиться всё больше. Да, это отвратительно. Да, пахнет скверно. Но какая разница? Ведь никакого грёбаного птичьего молока на самом деле не существует! Это всё сказки для тупых детишек.

Значит, Скорпионов либо привезёт подделку — коровье молоко с примесями, например. Либо тоже что-то добытое с Изнанки. А раз так, то кто докажет, что вот эта вонючая жижа — не оно? Кто проведёт экспертизу? Сам граф? Он-то как сможет доказать, что «его» молоко — именно страусиное, а не, скажем, кенгуриное? Никак!

На лице Кабанского расплывается медленная, хищная улыбка.

— Молодец, Семён. Премию получишь. И ребята тоже. Идите, отдыхайте, залечивайте раны.

Когда гвардеец уходит, Кабанский ещё раз нюхает флягу, потом быстренько закупоривает её. Он находит у себя в баре пустую, но красивую стеклянную бутыль, аккуратно, через воронку, переливает туда «молоко».

Жидкость в прозрачном стекле выглядит ещё более подозрительно, но барон лишь усмехается. Пусть выглядит. Главное — наглость и уверенность. Уверен, именно этим собирается брать Скорпионов. А он чем хуже?

«Время уже подходит, — думает Давид, глядя на часы. — Интересно, что там принесёт этот щенок? И как он будет доказывать, что это именно страусиное молоко? Будет доить свою птицу при всех? Или предъявит справку от ветеринара?»

Эта мысль заставляет его фыркнуть.

А что, если оно и правда будет страусиное?

Кабанский быстро гонит от себя эту мысль и чувствует прилив азарта. Азарта игрока, который идёт ва-банк с краплёной картой.

Он проиграл Скорпионову в прошлый раз. Но в этот — должен выиграть. Любой ценой.

И эта вонючая, отвратительная жижа из брюха уродца с Изнанки — его козырной туз. Пусть попробует оспорить.

* * *

Мы с Сашкой сидим в маленькой тёмной комнатке, которую Фёдор обозвал «центром прослушки». На столе перед нами — приёмное устройство, больше похожее на радиоприёмник времён моего деда, только с магическими кристаллами вместо ламп.

Оно тихо потрескивает, из динамика доносится равномерный шум — это фоновые звуки с меток, вшитых в одежду бандитов. Пока что там только ветер, шаги по грунтовой дороге и редкие обрывки фраз.

Я наливаю нам обоим по кружке крепкого кофе из термоса. Сашка сидит напротив, держит кружку в мозолистых руках и смотрит куда-то в пространство. Мы не первый час здесь, и разговоры уже перешли с дел на более личное.

— Так что, Санёк, — говорю я, отхлёбывая кофе, — расскажи-ка про своего учителя. Ты сказал, он тебя всему научил?

Сашка медленно кивает, его лицо смягчается.

— Да, господин. Дядя Миша. Он не был моим родственником, так, сосед. Бывший военный, служил где-то в инженерных войсках. А после — столяром работал. У него руки золотые. Были. Всё мог починить, разобрать и обратно собрать. А я пацаном был, всё к нему на двор лазил, смотрел. Он сначала гонял, потом, видимо, смилостивился. Стал учить. Но учил жёстко.

— Жёстко — это как?

— Как? Скажет, например: «Санёк, сделай табурет». Я сделаю, принесу. Он посмотрит, покачает головой: «Криво. На полсантиметра, но криво. Разобрал, переделал». Я переделываю, опять несу. Он: «Резьбу сорвал. Разобрал, переделал». И так — пока идеально не получится.

Гвардеец качает головой, а я слушаю внимательно. Знать своих людей — дело нужное.

Да и интересно мне, если честно. У меня много ребят со скрытыми талантами, надо лишь подтолкнуть.

— Я тот табурет, помню, пять раз переделывал, — усмехается Саня. — Плакал от злости, думал, он издевается. А он мне потом говорит: «Запомни, парень. Если делать — так делать. Или не берись. Потому что кривой табурет под женой сломается — она ушибётся. Под гостем сломается — конфуз. Стыдно будет. Мелочи решают всё».

Сашка делает глоток кофе, смотрит в кружку.

— Вот так и научил вниманию к деталям. Потом, когда в армию пошёл, это очень пригодилось. И сейчас… — он обводит рукой комнату с аппаратурой, — вот сидим, слушаем каждую их фразу. Потому что мелочь может всё решить.

Я киваю. Понятно, откуда в нём такая въедливая внимательность. Ценный кадр. Олег не ошибся, когда рекомендовал его в помощники.

— Хороший учитель, — говорю я. — Таких мало. Мне вот в детстве больше книжки учителями были. Рыцари, приключения, кодексы чести… Выдуманные, конечно. Но кое-что и оттуда полезное вынес.

Мы сидим в тишине ещё несколько минут, слушая равномерный шум из динамика. Потом сквозь шум начинают пробиваться другие звуки: голоса, шаги нескольких людей. Затем — чёткий, командный голос Олега.

— … вот и всё. Деревня в двух километрах прямо по этой дороге. Запомнили план? Нападаете, шумите, делаете вид, что хотите ограбить. Получаете люлей — и сваливаете. Быстро, без самодеятельности. Оружие — только дубины. Никаких ножей и пистолетов. Понятно?

Голоса бандитов — невнятное, неохотное бормотание.

— Понятно, понятно… — доносится один голос.

— И главное — как только начнётся отпор, сразу руки в ноги и оттуда. Не геройствуйте. Ваша задача — спектакль, а не победа.

— Будет спектакль, капитан, не переживай, — говорит другой голос, и в нём слышится плохо скрываемая насмешка.

Потом звук шагов Олега отдаляется, слышен рокот уезжающего автомобиля.

Мы с Сашкой переглядываемся и наклоняемся ближе к динамику.

Сначала — тишина. Потом — тихий смешок.

— Ну что, пацаны, пошли? — говорит первый голос, тот, что насмехался.

— Пошли, пошли… Только давайте без спешки, надо договориться кто и что делать будет, — это уже другой голос, более хриплый, старше.

— О чём договариваться-то? Графу подчиняться будем? Он там свой спектакль придумал, а мы что, шкуры подзаборные? Послушались, отработали — и свободны? Ха! Свободны мы будем, когда сами решим.

— Верно, — поддакивает кто-то. — Он хотел, чтобы мы якобы напали, ограбили. А мы так и сделаем. Только по-настоящему. Деревня-то глухая, народ там бедный, но чем-нибудь да поживиться можно. Куры, сало, может, цацки какие… А заодно, — его голос становится похабным, — может,