В погоне за камнем - Артём Март

— Первый урок, Горохов, — сказал я тихо, но твёрдо, так, чтоб слышал только он. — Надеюсь, ты усвоил.

Потом добавил громче:

— Нормально всё с ним. До свадьбы заживёт.

Горохов ничего не ответил. Только медленно, тяжело пошёл прочь. Не глядя ни на кого, отправился к своему отделению. Пошёл прочь от круга. В его походке уже не чувствовалось той уверенной наглости, с которой он шёл сюда. Только злоба, боль и унижение.

Я смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на Зайцева. Тот только головой покачал, но ничего не сказал. Повернулся к бойцам.

— Чего встали⁈ — рявкнул он. — Следующий! Первое отделение, на старт! Второе — в круг! Продолжаем занятия!

Ближе к вечеру солнце уже не пекло, но всё ещё висело над горами тяжёлым жёлтым шаром. Тени от землянок вытянулись, поползли по плацу, прячась одна за другую.

Горохов со своими убыли в наряд часа два назад. Я видел, как они уходили — Штык, Кочубей, Клещ, Мулла. Горохов шёл впереди, руку держал в кармане, на меня даже не взглянул. Только сплюнул себе под сапоги, проходя мимо КПП. Злой, притихший. Это хорошо. Злой и притихший — значит, думает. Глядишь, до чего-нибудь и додумается. А нет — так я ему опять помогу.

Я сидел у каптёрки на очень удобном пеньке, стоящем под её стенкой. Перебирал старое, отжившее своё снаряжение. В ящике лежали вещмешки и подсушки. Я смотрел, что можно ещё использовать, а что списать окончательно.

Фокса я заметил не сразу. Он стоял метрах в десяти, у одной из землянок личного состава. Стоял и мялся. Переступал с ноги на ногу, смотрел то на меня, то в сторону. Потом, видно, решился — подошёл.

— Товарищ прапорщик, разрешите обратиться?

Я поднял голову, кивнул:

— Обращайся, Тёма. Чего такое?

Он сделал ещё шаг, остановился. Руки его висели вдоль тела, но пальцы мелко подрагивали — то ли от слабости после ранения, то ли от волнения. Лицо снайпера было бледное, под глазами тени. Видать, спал он в последнее время неважно.

— Это… насчёт сегодняшнего утра. С Гороховым.

Я отложил очередной рваный подсумок, вопросительно посмотрел на Фокса.

— Вы это нарочно? — спросил Фокс. — Ну, чтоб нам с Громилой помочь?

Усмешка сама собой тронула губы. Я покачал головой:

— А ты как думаешь? Сам он, по-твоему, упасть так ловко не мог?

Фокс сглотнул. Кадык его дёрнулся.

— Не знаю… Просто… если вы из-за нас, то зря.

Я нахмурился. Он продолжал, глядя куда-то в сторону, на горы:

— Дикого волка воспитывать — только злить. Горохов нынче хмурый, как туча. Он теперь вернётся с наряда, и только попробуй ему под руку подвернуться когда не надо… Мало не покажется.

Голос его дрогнул на последних словах. Фокс вообще парень крепкий, я видел его в деле — не трус. Но тут чувствовалось: боится. Не за себя даже. За своих. За всех своих.

Я вздохнул. Посмотрел на свои руки, потом снова на него.

— Нет в Горохове ничего дикого, Фокс. — сказал я негромко, но твёрдо. — И уж тем более никакой он не волк. Обычный молодой парень, которого папка, видать, не научил решать проблемы иначе, чем кулаками.

Фокс поднял глаза.

— Его, товарищ прапорщик, некому было учить. — Голос Артёма стал тише. — Детдомовский он. Из детдома прямо в армию. Ни папки, ни мамки.

Я кивнул. Этого следовало ожидать. Такие, как Горохов, просто так не появляются.

— Тем более. — Я помолчал, подбирая слова. — Значит, не волк он, а битый пёс, который других кусает, потому что, видать, с малых лет его кусали. А потом и самому кусаться пришлось. А моя задача — научить его с людьми по-человечески. Или хотя бы намордник надеть, чтоб не кусал, кого не надо.

Фокс молчал. Смотрел на меня, и в глазах его медленно, трудно проступало понимание.

— Вернётся он, товарищ прапорщик. — Сказал он наконец. — И будет мстить. Нам с Громилой — точно.

Я поднялся с пенька. Подошёл к Фоксу вплотную. Он чуть подался назад, но я положил руку ему на плечо. Почувствовал, как под пальцами вздрогнули его мышцы.

— Пусть попробует. — Сказал я жёстко, но без злости. Просто как факт.

Фокс смотрел на меня снизу вверх. Глаза его блестели — то ли от вечернего света, то ли от чего другого. Он сглотнул ещё раз, шумно, с усилием.

— Спасибо, товарищ прапорщик.

Просто так сказал. Без лишних слов. И в этих двух словах было всё — и благодарность, и облегчение, и надежда.

Я убрал руку с его плеча, кивнул:

— Свободен, Лисов. Иди отдыхай. Завтра может быть тяжёлый день.

Он вытянулся, взял под козырёк, развернулся и хотел было уже уйти. Но вдруг замер. Я, уже усевшись на пенёк, заметил это.

— Чего-то ещё хотел? — спросил я, выбирая из ящика очередной рваный подсумок.

— Не убийца он… — несколько невнятно пробормотал снайпер.

— Чего? — переспросил я, не понимая, правильно ли я расслышал Фоксовы слова.

Фокс ещё немного помялся, но потом ответил:

— Ничего, товарищ прапорщик. Виноват. Разрешите идти?

Я помедлил с ответом. Потом поджал губы.

— Разрешаю. Иди.

И он ушёл. Не спеша, но и не оглядываясь. Спина у него сделалась прямая, походка стала твёрже, чем когда снайпер подходил ко мне.

Я проводил его взглядом, потом снова посмотрел на подсумок в моих руках. В голову вернулись старые мысли. О брате, о Стоуне. Но к ним примешались новые. О моём предшественнике прапорщике Пожидаеве, с чьей смертью всё, вероятно, не так просто, как можно было бы подумать.

Солнце уже коснулось своим краем гор. Скоро стемнеет. Ночь на заставе — время самое тихое и самое тревожное.

Я поднялся, забросил снаряжение в ящик. Взял его, а потом пошёл к себе в каптёрку.

* * *

В пещере было сыро. Холод сочился из каменных стен, скапливался на полу липкой грязью. Пробирал до костей даже сквозь ватник, которым Стоуна накрыли — или, скорее, не накрыли, а набросили, как тряпку на раненую собаку.

Он сидел, прислонившись спиной к шершавому валуну, и считал минуты. Счёт давно сбился — то ли третий день пошёл, то ли четвёртый. После той перестрелки с красными они тащили его несколько часов, потом затолкали