В погоне за камнем - Артём Март

Он кивнул. Глаза его блестели — то ли от страха, то ли от пота, заливавшего лицо.

Ждали мы минут семь, может, больше. Солнце поднялось высоко, жарило нещадно. Пот заливал глаза, но я не обращал на это внимания. Только вжимался в камни, слушал тишину.

Очень скоро мы услышали шаги. Но это был не Корявый. Топали несколько пар ног. Потом зазвучали голоса. Я напрягся, прижал палец к губам, показывая Щепке молчать.

Из-за поворота тропы вышли трое. Штык, Кочубей и Пихта. Это были гороховцы. Дозор, что Зайцев отправил утром проверить тропы, на которых невозможно было организовать посты.

Шли они расслабленно, автоматы за спинами, курили на ходу. Остановились метрах в семи от нас, в тени большой скалы.

Я замер. Щепка тоже. Только дышал он так громко, что я подумал — сейчас услышат.

— Успокойся, — шепнул я ему. — Тихо…

— Перекур, — сказал Штык, и они присели на камни.

Закурили. Некоторое время молчали, потом Пихта заговорил. Голос у него был низкий, усталый.

— Димон совсем с катушек съехал после того случая. Ходит сам не свой. Злой, как чёрт.

— А ты думал? — отозвался Штык. — Его этот прапор при всех, как щенка, уделал. Он такого не прощает.

— Не прощает — это ладно, — Кочубей говорил тише и как-то осторожнее, заговорщически крутил головой, словно опасался, что его услышит кто не надо. — Главное, чтоб глупостей не натворил. Как с Пожидаевым тогда.

Я не шевелился. Едва дышал, весь превратившись в слух. Зато перепуганный Щепка неловко двинулся. Я заставил его застыть, тронув за плечо.

Пихта насторожился, повернулся к Кочубею.

— Ты чего? Пожидаев сам упал. Следствие это доказало.

— Следствие доказало — упал, — Штык говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. — А кто видел? Фокс и Горохов. Фокс молчит, Горохов тем более. Дело тёмное. Но базара нет — лучше такие вещи не обсуждать. Себе дороже.

Он затянулся. Потом щёлкнул бычком на тропу.

— Ай, — сказал Штык при этом, — всё равно — говно этот Пожидаев был. Не жалко. Да и нового прапора, если честно, тоже не особо.

— Селихов — не Пожидаев, — возразил Кочубей. — Этот парень мурый. Видал, как он Димку?

— Видал, ну и что? — зыркнул на него Штык.

— А то… — сказал Кочубей и осёкся. — То, что боюсь, как бы Дима чего не выкинул. Чего дурного…

Эти слова повисли в воздухе. Никто ничего не ответил Кочубею.

Ещё чуть-чуть погодя Штык поднялся, отряхнул брюки от пыли.

— Ладно, пошли. Перекур кончился. А то командир хватится — ещё хуже будет.

Они ушли так же спокойно, как и появились. Только пыль над тропой, стоявшая ещё какое-то время, принялась оседать на камни.

Я сидел не двигаясь. Думал. Рядом зашевелился Щепка — я слышал его дыхание, частое, поверхностное. Он понял, что стал свидетелем того, что лучше бы не слышать.

Минут через пять из кустов внизу выбрался Корявый.

Он был счастлив. Прямо светился весь. В руке, за шкирку, он держал упирающегося, злого енота. Животное шипело, дёргалось, пыталось достать его когтями, но Корявый держал его крепко, на вытянутой руке.

Я поднялся.

Корявый увидел меня почти сразу. Увидел и Щепку, вылезающего следом. Лицо Корявого вытянулось, челюсть отвисла. Енот, почувствовав свободу, дёрнулся сильнее. Корявый чертыхнулся, отскочил, когда енот выскользнул и стрелой метнулся в кусты. Только его и видели.

Корявый стоял, уставившись на меня округлившимися от ужаса глазами. Губы его шевелились, но звука не было.

— Ефрейтор Самойлов, ко мне, — приказал я.

Корявый виновато и оттого торопливо принялся подниматься по тропе к нам с Щепкой. Он дышал глубоко, щурился от солнца, показывая кривоватые зубы, из-за которых и получил такой позывной.

— Т-товарищ прапорщик… — выдавил он, когда приблизился и вытянулся по струнке. — Я это… разведку вёл…

— За самовольное оставление поста — губа, — сказал я. — За то, что оружие бросил, — трибунал. Но я сегодня добрый. Получаете оба по три наряда вне очереди. Корявый — ещё два за енота. Но если такое повторится — разговор у меня с вами будет короткий. Нахлобучу по всей строгости. Вопросы?

— Никак нет! — рявкнули они хором, а Корявый даже скуксился под моим суровым взглядом.

— Вернуться на позиции, — приказал я. — Службу нести как надо. На обратном пути зайду, проверю.

— Есть!

— Есть, товарищ прапорщик.

Я ещё пару мгновений посмотрел на вытянувшихся передо мной бойцов.

— Ну чего встали? Бегом марш!

Те тут же сорвались с места и побежали вверх по склону, к своему посту.

А я просто проводил их взглядом. Потом развернулся и пошёл.

Пошёл вниз по тропе, к следующему посту.

«Ну что ж, — подумал я, — в общем и целом Горохов ведёт себя ровно так, как я и предполагал. Что ж. Остался последний рывок. Вот и пойму — стоит ли тратить на него время или же он всё-таки человек пропащий».

— Да и к Фоксу у меня теперь есть пара вопросов, — тихо прошептал я, размышляя вслух.

* * *

Ночь того же дня

Наперекор тому, что сказал Мэддокс, пещеры они не покинули. Лишь днём майор уводил своих людей куда-то, непременно оставляя со Стоуном одного-двух человек конвоя.

С одним из них Уильям даже нашёл общий язык. Чернокожий капрал из морской пехоты по имени Леонард Линкольн оказался хорошим малым. Разговорчивым и с чувством юмора у него… по крайней мере было.

А ещё Стоун заметил, что капрал говорит с ним свободно, называет своё имя и почти ничего не утаивает, по крайней мере из того, что ему самому было известно. В общем, общается с ним как со смертником. Такой расклад Стоуну, конечно же, не понравился.

Но понял Стоун и ещё кое-что — Мэддокс не мог уйти. Что-то мешало ему. И, судя по тому, что днём Стоун часто слышал шум вертолётных лопастей, этим чем-то были комми. Русские что-то искали. И возможно, именно их.

Между тем ночью всё возвращалось на круги своя: люди Мэддокса разводили костёр в глубине, грелись, что-то обсуждали. Иногда — ругались.

Сегодня, как и всегда, Мэддокс расположился в глубине пещеры, у огня. Рядом с ним — Гаррет и ещё двое американцев. Лица у всех хмурые, усталые. Третий день