Казачонок 1861. Том 6 - Петр Алмазный

Но к этому я был готов.

В моей руке уже был ремингтон. Я не стал тянуть удачу за хвост и нажал на спуск.

Пуля ударила в кисть. Варнак вскрикнул, выронил револьвер и инстинктивно прижал раненую руку к груди.

Почти сразу второй, с шашкой, отпустил веревку и метнулся к упавшему оружию товарища, но не успел.

Сверху, от валунов, почти разом грохнули два выстрела. Даня с Семкой отработали как по учебнику. Пули врезались в камни рядом с револьвером, к которому тянулся абрек. Брызнула мелкая крошка, что-то ударило его по щеке, и тот отшатнулся.

— Не стреляй! Не стреляй, паря! — завопил он.

— Рожей в землю! — рявкнул я, шагнув ближе. — Живо!

Он рухнул сразу, не испытывая судьбу.

Пленник к этому времени сидел на камнях, ошалело переводя взгляд с меня на раненого, а с того, на другого абрека.

— Тебя это тоже касается, — показал я раненому револьвером, в каком положении желаю его видеть.

Тот послушно начал опускаться, не выпуская из руки свою развороченную кисть.

— Даня! Сема! Держите их на прицеле. Если попытаются встать, то бейте на поражение! — крикнул я, не оборачиваясь.

— Добре! — отозвался сверху Семен.

Я подошел к раненому.

— Если жить хочешь — руки за спину. Перемотаю, а не то кровью истечешь.

Он зло глянул на меня через плечо, но подчинился. Пока медленно заводил руки, я полоснул ножом по краю его же рубахи, оторвал широкую полосу ткани и наскоро перетянул ей руку. Потом связал кисти за спиной.

— Васятка, Гришата, выходите. Даня с Семкой, вы на месте, — крикнул я.

Мальчишки тут же выскочили из-за камней. Лица у них были бледные, но глаза горели.

— Веревку сюда.

Я сразу начал учить их на месте. При них же обыскал второго варнака, вытащил из-за голенища нож, снял с пояса кинжал, отстегнул шашку.

— Смотрите, хлопцы. Один всегда держит супостата на прицеле, второй вяжет. А ежели такой возможности нет, так сперва лучше чем-нибудь тяжелым по голове приложить, а уж потом веревку готовить.

Пленник наконец-то зашевелился и прохрипел что-то невнятное.

— Тихо, — сказал я уже ему. — Ты как, братец?

Он открыл рот, но сначала только сипел.

— Воды… — выдавил наконец.

Я достал флягу, перерезал ему путы и дал в руки. Он жадно присосался, едва не захлебываясь.

К этому времени Даня с Семкой уже спускались к нам, держа винтовки наготове.

— Сема, собери все железо и к костру снеси, — кивнул я на валяющееся вокруг оружие.

Братья двинулись выполнять. Я еще раз огляделся. Похоже, сюрпризов больше не намечалось.

Потом, уже у костра, я заставил всех четверых по очереди повторить, как правильно вязать пленного. Кроме Васятки, у всех вышло недурно. У того руки еще подрагивали, и узлы сперва получались ненадежные. Я тут же велел переделывать, пока не сделал как надо.

Костер мы заново разожгли быстро. Котелок с недоваренной ухой вернулся на место, и скоро по балке потянуло таким запахом, что у всех без исключения животы заурчали.

Ленька, а пленник оказался как раз Ленькой, смотрел на котелок с такой жадностью, что я сперва налил ему лишь полмиски и сунул ломоть хлеба.

— Не спеши, — предупредил я. — Видать, оголодал ты крепко. Сейчас помалу. Съешь это, а через часок еще дам. Горячее тебе сейчас впрок пойдет, и полезно будет.

Он часто закивал и принялся есть так, будто ложку кто-то сейчас отберет.

Остальные тоже расселись с мисками, но уже поспокойнее. После всей этой кутерьмы уха зашла как родная.

Я дождался, пока Ленька чуть согреется и перестанет трястись, и спросил:

— Ну, давай по порядку. Кто ты, откуда и как тебя сюда занесло?

Он проглотил очередную ложку, вытер рот рукавом и глухо ответил:

— Леонтий Саввич Греков. Я из станицы Боровской. Этой зимой мне четырнадцать годов исполнилось.

Я кивнул.

— А в полон как попал?

Он сжал ложку в руке так, что костяшки побелели.

— Четыре года назад. Я тогда с батей, Саввой, и старшим братом Филиппом на охоте был. Малой совсем еще. На заре из станицы вышли, думали, к обеду с добычей вернемся. Да не свезло. Ночевать пришлось, а наутро, возле балки нас и подстерегли.

— Засада? — тихо спросил Даня.

— Вроде того, — кивнул Ленька. — Только встали, только домой собираться начали, и тут эти выскочили, — он мотнул подбородком в сторону связанных. — Батю сразу наповал. Брат успел до одного добежать, кинжалом полоснул, но ему в ответ шашкой грудь развалили. Не насмерть тогда, только крепко. А меня чем-то по голове тюкнули. Очнулся уже связанный.

Васятка даже есть перестал, уставившись на него во все глаза.

— Нас с Филиппом в горы увели. У него рана сперва гноилась, потом чернеть начала. Жар пошел. Он еще держался месяца два, может, чуть меньше… Крепкий был, в учебную сотню собирался. Но в ауле вот помер.

Он замолчал, глядя в миску.

Мы тоже молчали. Только костер потрескивал да ручей шумел неподалеку.

— А меня оставили, — продолжил он поспокойнее. — Скотину чистил, воду носил, дрова рубил, сапоги хозяйские скоблил — что велят, то и делал. Бежать пытался три раза. Первый — почти до речки дошел, да по следу нашли. Второй — зимой, по снегу. В ручей провалился, меня в бреду обратно в аул притащили. Третий раз уже прошлой осенью. Тогда отделали так, что неделю встать не мог. А потом в зиндан кинули. Яма в земле, сверху решетка. Сиди как крот и света белого не видь. Кормили только затем, чтобы не сдох и работать мог.

Семка зло сплюнул в сторону связанных абреков.

— А эти двое? — спросил я. — Как звать?

— Тот, с рукой, — Идрис. Второй — Курбан. Они при соседе старого хозяина были. Может, помощники, а может, родня. Тот сосед меня у хозяина и купил.

— Зачем? — спросил Гришата.

— На обмен, — глухо ответил Ленька. — У него племянника прошлой осенью на Аргунской дороге взяли. Вот он и думал меня на него выменять. Сказал, что я еще молодой, не добитый, для такого дела сгожусь.

Я усмехнулся зло.

— Как товар, значит.

Ленька только дернул щекой.

— Для них я давно товар, — сказал он. — Даже не человек уже.

Он доел свою половину миски и снова