Академик разгильдяй - Антон Щегулин

том, что ходить на тренировки ― значило тратить своё время и отдаляться от реальной цели. Плюс, может я и контрпанчер, но я не неуязвимый. Голову мне разок-два за тренировку точно отобьют.

Так что кроме минусов для себя в этой деятельности я ничего не видел.

Выход на уровень страны? Да, здорово. Но с тем же успехом мне могли бы предложить играть в настольный теннис. Как у контрпанчера реакция у меня хорошая, поэтому я бы неплохо справлялся. Потом бы вышел против китайской сборной. А затем до конца своих дней тренировал бы таких же, как и я сам.

Для моего искушённого и уже познавшего все прелести науки мозга ― это была затея слишком простая и безнадёжная. Я хотел проводить время за конспектами, спорить с другими учёными или, как тут это называлось, отрабатывать финансирование Госкомтруда, добиваться новых вершин. А не вот это вот всё.

Ко всему прочему в науке не было совершенно никаких ограничений по росту. Можно было расти бесконечно высоко, особенно если брать гуманитарные науки.

Та же социология выходила далеко за пределы описания законов формирования социума. С её помощью можно было не просто познавать, с её помощью можно было управлять. Изменять окружающую реальность.

А если её ещё и подкреплять смежными дисциплинами, такими, как психология, экономика труда, экономика хозяйств и прочее, прочее, то тут никакой речи о потолке возможностей не шло.

Но я резко оборвал эти мысли. Очень легко и просто было скатиться в мечтательные размышления о том, что я стану наконец по-настоящему оценённым, заслуженным и большим учёным, который будет представлять собственную страну на международной арене.

Очень легко.

И это путь в никуда. Если каждый день по десять минут предаваться таким измышлениям, то мой конец будет вполне предсказуем. Безвестность, отсутствие достижений, абсолютная неработоспособность.

Потому что человек мечтательный ― это полная противоположность человеку деятельному.

А я относил себя как раз человеку деятельному. Иначе, я бы не направился в общежитие на поиски того самого Мартынова, который занял моё место в Научно-исследовательской части.

Я подошёл к комендантше.

― Нин Сергевна, ― произнёс я с улыбкой, ― А Мартынов у себя, не знаете?

Комендантша знала всех по именам и фамилиям. Я уж понятия не имел, как у неё так получалось всё запомнить, но память у женщины была поистине великолепная.

― У себя тут никого нет, ― резко ответила она, ― вы все тут на птичьих правах, понятно?

А я уж и позабыл о том, что у неё синдром вахтёрши в терминальной стадии.

― Да, да, Нин Сергевна, я имел ввиду, поднимался ли?

― А тебе чевой-то от него понадобилось, Поршнев? Ты давай не трогай беднягу. У него и без того дела плохи, ещё ты будешь к нему приставать?

― В смысле плохи?

― В коромысле, отец работы лишился, жить семейству не на что. Мать за грудничком следит, ей тоже не до работы. Вот и носится Мартынов в поисках работы каждый день. Видимо, стипендии уже не хватает.

И откуда она это всё только знала?

― Да вот только не брали его никуда, ― продолжала Сергевна, которая любила поболтать, ― Вагоны разгружать ― дрищеват, а на половину ставки даже в мясную лавку не устроишься сейчас. Вот и бегал по университету с протянутой рукой.

Мда. То есть, я планировал отговорить человека устраиваться на работу, притом, что он находился в реально бедственном положении? И это бедственное положение решилось буквально вот недавно, благодаря тому, что его взяли в НИЧ?

― Ну и вроде его куда-то всё-таки приняли, ― продолжала Сергевна, ― Приходил радостный, сказал, что наконец-то этот ад с поиском работы завершился. Все деньги будет семье отправлять. А какие там деньги-то? Вот ты мне, Поршнев, скажи, что можно заработать в университете? Бросал бы всё и ехал бы на север работать, ей богу. Раз семье так деньги нужны.

― Хм, ― это было единственное, что я смог на это ответить.

― Ну или занимался бы собой в конце концов! ― воскликнула Нина. ― Что за мужик такой, что вагон разгрузить не может? Вот ты на себя посмотри! Вот ты бычара и десяток вагонов растаскаешь. А этот.

Она показала мизинчик, явно намекая на его физическую форму.

― А девочку свою он как защитит? Его же сдует. Ещё эти очки с огромными диоптриями. Тю-ю, ну куда вот? Ай, ладно, опять заболталась я с тобой.

― Да ничего, Нин Сергевна, а он вроде переезжал с одного этажа на другой, помнится? В том году было.

Я решил действовать хитростью.

― Никуда он не переезжал, что за бред ты тут городишь? Как был на пятом, так и остался. В пятьсот третьей. С первого курса он там живёт.

Так я узнал, где мне искать Мартынова.

― Вот блин, память дурная, ― я ударил себя по лбу и улыбнулся, ― Уже всё отшибли на тренировках, что даже номера не запоминаю.

― С тобой хотя бы по улице вечером не страшно пройтись, а с этим?

― Спасибо, Нин Сергевна.

― «Спасибо» в карман не положишь, шоколаду мне в следующий раз к чаю принесёшь.

― Добро, Нин Сергевна.

Я направился на пятый этаж в пятьсот третью.

Итак, что у нас имелось? Человек, который физически не сильно развит, зато имеет образцовые оценки в зачётке. Это означало, что стипендию он получал. И скорее всего стипендию отличника. Эту же стипендию он сто процентов отправлял родителям, чтобы помочь.

Помимо этого, он ещё и устроился в НИЧ, где ему будут платить чуть больше, чем размер его стипендии. Всё-таки лаборант ― это не должность, а обязанность.

Ну и в центре всего этого ― отец, который потерял работу, а вместе с ним мать, которая ухаживала за грудным ребёнком.

Представляю, насколько тяжёлое оказалось положение. Мало кому такого пожелаешь.

Готов ли я отбить у него рабочее место только ради того, чтобы строить собственную карьеру? Ах да, и не помереть с голоду, потому что я и так уже одолжил денег у Артёма на еду и тетради.

Пф-ф, тут даже и думать нечего.

Конечно готов.

Во-первых, какого чёрта отец семейства там прохлаждался? Ну потерял работу, ну пошёл и нашёл новую. Сейчас не капитализм, за тунеядство сажали, а найти работу на бирже ― не проблема.

Во-вторых, это насколько надо быть неинициативным, чтобы не найти работу на остальных кафедрах? Пожалуйста, любая кафедра брала лаборантов и с