Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

Он еще раз кивнул, встал.

— Понял. Распоряжусь.

Когда он вышел, я откинулся на спинку кресла. В голове крутились мысли: связи, рычаги, возможные ходы. Кирьянов явно привык брать наглостью. Ростовцев-отец — тупой деспот. Значит, нужно давить через бумаги, через репутацию, через деньги. Нужно найти их слабое место.

Надо было идти спать. Утро будет тяжелым. Я потушил лампу на столе, оставив только свечу в подсвечнике, и вышел в коридор. Дом был погружен в ту глухую, напряженную тишину, которая наступает после скандала. Даже бревна в стенах будто не скрипели.

Я дошел до своей двери, уже взялся за скобу, как вдруг замер.

Из-за двери в конце коридора, из ее комнаты, донесся звук. Не плач. Сдавленный, короткий выдох, больше похожий на стон. Потом еще. И еще, уже громче, отчаянней, как у человека, который задыхается во сне.

Вся моя усталость, все расчеты вылетели из головы. Я сорвался с места и через три шага распахнул ее дверь.

В комнате было темно, только лунный свет падал на кровать. Она не лежала, а сидела, сгорбившись, вцепившись в подушку. Тело ее тряслось мелкой, частой дрожью. Она не кричала, но из ее сжатого горла вырывались те самые удушливые, хриплые всхлипы. Ее плечи дергались. Вид был жалкий и страшный.

Во мне все перевернулось. Не осталось ни хозяина, ни расчетливого помещика. Была только дикая, белая ярость. Ярость на тех, кто довел живого, умного, сильного человека до такого состояния. И острая, режущая боль. От ее страха. От этой беспомощности. Она же у меня укроп зимой растила, она ягнят от смерти отбивала, она меня, дурака, от болезни спасла. А сейчас она была как птенец, выброшенный из гнезда на мороз.

Я поставил свечу на стол, подошел и сел на край кровати. Она вздрогнула и подняла на меня лицо. В лунном свете оно было мокрым от слез, глаза огромные, полные не сна, а чистого, животного ужаса. Она не узнавала меня. Видела кого-то другого.

— Лиза, — сказал я твердо, но не громко. — Это я. Николай.

Она замерла, всматриваясь. Потом ее тело обмякло, и она просто рухнула ко мне, вцепившись руками в мою рубашку. Я просто притянул ее к себе, обхватил: она вся дрожала, как в лихорадке. Рука сама легла на ее голову, гладила по волосам, по спине, выбивая этот ненужный, выворачивающий душу трепет: «Тихо, все прошло, я здесь, никто тебя не тронет». Говорил, пока ее рыдания не стали тише, а потом и вовсе стихли, сменившись прерывистым, тяжелым дыханием. Она не отпускала меня, прижавшись лицом к плечу.

Во мне все сжалось в один тугой, холодный узел. Не жалость — ярость. Белая, беспощадная ярость. Эти твари не просто искали свою собственность. Они уже успели ее сломать, запугать до потери памяти, до бегства в зимнюю ночь. И теперь их тень лезла сюда, в единственное место, где она начала оживать.

Она всхлипывала, уткнувшись в мою грудь, и обрывки сна вырывались наружу: гнев отца, похабные намеки того щеголя, жуткая, паническая решимость бежать куда глаза глядят, лишь бы не к ним.

Я слушал, не перебивая. Давал выплакаться. А внутри уже строились холодные, расчетливые планы. Узнать все про Ростовцевых. Про долги, про связи, про этого поручика-жениха. Найти слабые места. Бить на опережение. Их же оружием: деньгами, влиянием, грязными секретами.

Когда она замолчала, иссякла, я заговорил, и голос прозвучал спокойно, ровно:

— Хорошо. Теперь мы знаем, с кем имеем дело. Я все про них узнаю. А ты… ты будешь вспоминать. Не для того, чтобы вернуться. А для того, чтобы знать, где бить. Чтобы, если придется, раздавить.

Она подняла ко мне заплаканное лицо: потерянное, детское.

— Но я — Лиза. Правда?

Я обхватил ее лицо ладонями, заставил встретиться со мной взглядом. В этот миг во мне не осталось ни капли сомнений. Пусть ее кровь — их. Ее душа, ее воля, ее упрямый, светлый ум были отвоеваны у холода, у смерти, у прошлого. Мои. В моем взгляде горела не просто уверенность, а обет. Молчаливая, нерушимая клятва.

Так мы сидели, может, минут десять. Потом ее дыхание выровнялось, тело стало тяжелым. Я осторожно высвободился, уложил ее на подушку, накрыл одеялом до подбородка. Потом отодвинул стул поближе к кровати и сел.

Свеча на комоде догорала, отбрасывая на стену мою огромную, нелепую тень. Я смотрел на нее. На спящее, наконец-то спокойное лицо.

И думал.

Вот она, моя загадка. Не Анастасия Ростовцева, невеста, сбежавшая от жениха. Которая так испугалась этого похотливого щеголя Кирьянова, что бросилась в зимний лес, лишь бы не достаться ему. Она не капризничала. Она бежала, спасая свою жизнь. Ту жизнь, которую потом, здесь, выстроила заново. Из навоза, старых стекол и своего упрямства.

Я видел эту Лизу. Ту, что командовала Фомичем, спорила со мной о бактериях, растирала ягнят. И видел эту, вот эту, что только что билась в истерике от страшного сна. И понял: это один и тот же человек. Просто там, в прошлом, ее хотели сломать. А здесь ей дали шанс стать собой. И она им воспользовалась.

Информация, которую привезет Анисим, станет оружием. Найдем долги Ростовцева — пригвоздим. Найдем темные делишки Кирьянова — припугнем. Если понадобится, поднимем все связи, вплоть до губернатора. А если этот щеголь вздумает действовать силой, мои мужики встретят его дубинами. Усадьба теперь крепость. А я в ней — комендант.

Я поднялся со стула, поправил одеяло, которое она скинула во сне. Постоял еще немного, глядя на нее.

— Спи, Лизонька, — сказал тихо. — Пока я жив, твое место здесь. И имя твое — Лиза. Запомни это.

Я погасил свечу и вышел, притворив за собой дверь. В коридоре было темно и тихо. Но тишина эта была уже другой. Не напряженной, а твердой. Как мое решение.

Глава 24

Картошка, пар и тихий разговор

Утро после визита «гостей» выдалось каким-то неестественным, вымученным. Тишина в доме была натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. Даже Пелагея ходила на цыпочках, а в ее взгляде, кинутом на меня через стол, читалось уже не прежнее подозрение, а сложная смесь жалости и тревоги: «Вот, мол, до чего довела барина твоя диковинность». И ведь, по совести, она была права. Но винить себя у меня не