Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

жить и работать. Потому что твоя работа — единственное, что доказывает, кто ты здесь и сейчас. Не Анастасия, сбежавшая от жениха, а Лиза, которая строит будущее этого имения.

Адреналин начал отступать, и я вдруг с ужасом вспомнила.

— Вы… вы же еще не оправились как следует. А тут этот мороз, этот стресс… Нужно прополоскать горло, нужно…

Он прервал меня, мягко, но твердо. Его рука поднялась, и большой палец осторожно смахнул слезу, застывшую у меня на щеке. Прикосновение было теплым, неожиданным, от него по всему телу пробежали мурашки.

— Какая же ты невероятная, — сказал он тихо, почти про себя. — В такую минуту думаешь не о себе, а о моем горле.

Его взгляд смягчился.

— Все в порядке. А теперь марш наверх. В свою комнату. Тебе нужен отдых. Приказ, Лизонька.

Он не дал возразить, легким движением направляя меня к дверям. Я покорно пошла, чувствуя, как его прикосновение и слова создают вокруг меня невидимый, но прочный кокон. В коридоре мы молча разошлись: он в кабинет, я наверх.

В своей комнате я не зажгла лампу. Лунный свет, пробивающийся сквозь морозные узоры на окне, отбрасывал призрачные тени. Мне казалось, что за окном кто-то есть. Что они не уехали, а наблюдают. Я не раздевалась, только скинула чуни и, не снимая даже теплого платья, легла на кровать поверх одеяла.

Усталость — физическая, эмоциональная — накрыла с головой. Сознание уплывало, сопротивляясь, но тело требовало своего.

Сначала было ощущение руки. Большой, с короткими толстыми пальцами, сжимающей мое запястье так, что кости хрустели. Не любящие объятия, а хватка. Сильная, почти болезненная. Потом лицо, красное от гнева, склоненное над столом с какими-то бумагами. Голос, как удар грома: «Ты будешь слушаться! Твой долг — устроить судьбу!».

Потом запах. Дорогого табака и спиртного, смешанный с чем-то тяжелым, животным. Его ухмылка слишком близко. Его рука, небрежно касающаяся моей талии за обеденным столом, когда отец отворачивался. Шепот, от которого стыла кровь: «Скоро, моя голубка, все будет по-моему…».

Всепоглощающий страх. Чувство ловушки, безысходности. Желание бежать, спрятаться, исчезнуть. Панический ужас перед будущим, которое видели для нее другие.

И потом — бег. Темный лес, хруст веток под ногами. Она бежала к реке, сбрасывая с себя платок и что-то еще, вещи уносило течением, сама бежала дальше в лес. Платье цеплялось за ветки, дыхание рвало грудь. И один-единственный, кристально ясный мотив: «Не могу. Не хочу. Лучше смерть, чем это».

Я проснулась от собственного крика. Тихого, хриплого, но от этого не менее ужасного. Просыпаясь, услышала уже его голос, голос Николая. Вся в поту, сердце колотилось где-то в горле, слезы текли по вискам.

Он сидел на краю кровати, свеча стояла на столе, пламя колыхалось, отбрасывая пляшущие тени. Он просто притянул меня к себе, обняв. Одна рука крепко держала за плечо, другая гладила по волосам, по спине, успокаивающе, ритмично.

— Тихо, тихо… Все прошло. Я здесь.

Я всхлипывала, уткнувшись лицом в ткань его рубашки, и сбивчиво, обрывочно выкладывала обрывки сна: гнев отца, похоть Кирьянова, ужас, побег.

— Они… они хотели сломать ее. Я чувствовала… Я не хочу это вспоминать! Я не хочу быть Настей!

Он слушал, не перебивая. Потом заговорил, его голос звучал прямо над моей головой, вибрируя в его груди.

— Хорошо, — сказал он, когда я замолчала, иссякла. — Теперь мы знаем, с кем имеем дело. Я все про них узнаю. Какие у них дела, долги, что за птицы. А ты… ты будешь вспоминать. Не для того, чтобы вернуться в эту жизнь. А для того, чтобы знать их слабые места. Чтобы, если придется, бить точно. Их же оружием.

Я подняла заплаканное лицо.

— Но я — Лиза. Правда?

Он обхватил мое лицо обеими ладонями, заставив встретиться взглядом. Его пальцы были теплыми, сильными. Он смотрел прямо в глаза, стирая последние тени сна.

— Ты — Лиза, — произнес он четко, внятно, вдалбливая в сознание каждое слово. — Моя Лизонька. И пока я жив — так оно и будет. Запомни это.

Потом он отпустил мое лицо, встал, поправил сбившееся одеяло и накрыл им меня с головой, как маленькую.

— Спи. Я побуду здесь, — сказал он просто.

Он не ушел. Отодвинул стул поближе к кровати, устроился на нем, закинул ногу на ногу. Свеча на комоде догорала, отбрасывая на стену его огромную, неподвижную тень. Я лежала, укутанная, и смотрела на этот силуэт. Слушала его ровное, спокойное дыхание.

Дрожь утихла. Сердце успокоилось. Даже леденящие обрывки сна отступили, растворились в этой надежной тишине. Я закрыла глаза и провалилась в сон. На этот раз глубокий, черный, без сновидений.

Тень Анастасии отступила. Но битва за право остаться Лизой только начиналась.

Глава 23

Ночные тени и твердое слово

(Николай)

Наконец-то тишина. Скрип снега под копытами, хриплые угрозы на пороге — все стихло. Я вошел в кабинет, скинул тулуп прямо на пол, сел за стол. Усталость была тяжелой, как валун, а под ней клокотала холодная, жестокая ярость. Не самосуд. Не их крики. А то, как она смотрела. Как вцепилась в мой рукав, будто это единственная опора во всей вселенной.

Я позвонил в колокольчик. Почти сразу в дверь постучали.

— Войди, Анисим.

Управляющий вошел, лицо у него было озабоченное, но спокойное.

— Сядь, — сказал я. — Слушай внимательно.

Он сел на краешек стула.

— С утра — в город. Первым делом к нотариусу Гусеву. Пусть посмотрит, нет ли закладных на имение Ростовцевых, судебных тяжб. Второе — к Егору Петровичу в уездное управление. Узнать все о поручике Кирьянове: где служит, кто его покровители, характер. Любые сплетни, слухи, особенно насчет долгов и карточных игр. И третье — к Аркадию Фомичу, к моему бывшему сослуживцу. Он в губернском жандармском управлении сидит, у него связи. Ему самый осторожный запрос: что за история с пропавшей невестой Ростовцева, что полиция знает. Все, что найдешь. Каждую мелочь.

Анисим кивнул, не задавая лишних вопросов. Он достал из кармана потрепанную записную книжку и начал быстро что-то помечать тупым карандашом.

— Понял, барин. Завтра на рассвете выеду.

— Теперь по усадьбе, — продолжал я. — С сегодняшнего дня усиленная охрана. Степана поставь старшим. Две смены. Ночью у дома, у конюшни, у теплицы. Особенно у теплицы. Окна в доме на запоры, двери тоже. Раздай мужикам что есть: дубины, вилы. Пусть спят в одежде. Этот Кирьянов — тип наглый. Может, и до ночного наезда додумается.

— Будет сделано, — Анисим поднял на меня взгляд. — А насчет барышни?

— Барышня