Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

В горшочек я уложила слой лука, щедро залила его медом, потом снова лук, снова мед. Получилась странная, липкая, золотисто-янтарная конструкция.

— Ставим в теплое место, у печи, — объяснила я Мавре, которая наблюдала с живым интересом. — Лук сок пустит, с медом смешается. Получится сироп. Противовоспалительный, смягчающий. Им и кашель лечить, и для сил после бани дать.

— Умно как, — прошептала кухарка. — Никогда не видала.

— И, Мавра, приготовьте барину на обед после бани не просто бульон. Порцию настоящего мяса, с овощами. Куриную ножку или телятину. Мужика кормить надо, силы восстанавливать.

— Будет сделано, барышня!

С глиняной чашкой с теплой водой и разведенным в ней уксусом я двинулась в кабинет. Ноги будто сами помнили дорогу, а сердце, предательское, отбивало какую-то глупую дробь. «Дело, Лиза, дело, — бубнила я про себя. — Горло полоскать, а не в романы играть».

Николай Сергеевич сидел в кресле у камина, закутанный в плед. Бледный, с синевой под глазами, но взгляд был уже ясным, без вчерашнего мутного жара. Увидев меня, он чуть шевельнулся, и… улыбнулся. Чуть-чуть.

— Опять спасать? — голос был хрипловат, но уже без той надсадной, рвущей грудь хрипоты.

— Полоскать, — поправила я, стараясь звучать строго и по-деловому. Поставила на стол чашку. — Теплая вода с уксусом. Не глотать, только прополоскать и выплюнуть. Чтобы остатки заразы в горле не засиживались.

Он кивнул, покорно, как ребенок, которого заставляют пить горькое лекарство.

— А после, — продолжала я, глядя ему прямо в глаза, чтобы скрыть внезапную неловкость, — главное. Баню велела растопить. К полудню.

Он поднял бровь.

— Баню?

— Именно, — кивнула я. — Пропотеть нужно как следует, кости прогреть. Иначе хворь внутрь уйдет и до весны будете хрипеть.

Он промолчал, просто смотрел на меня тем самым изучающим взглядом, от которого вчера у меня горели щеки. А я уже мысленно видела другую картину: он, вернувшийся из бани, румяный, за обеденным столом. И я, подносящая ему ложку того самого, успевшего настояться за день луково-медового сиропа…

— Ну что ж, — он усмехнулся, подхватив чашку для полоскания. — Командуй, генерал.

Пока баню топили да барина парили, я сбегала в теплицу: проверить свой второй фронт. Воздух здесь был густым и теплым, пах теперь не только землёй и прелым навозом, но и жизнью. Игнат, дежуривший у печи, а заодно и присматривавший за ягнятами, вскочил при моем появление.

— Все как есть, барышня! Ягнята резвятся, матка жует. Температура держится.

На соломенной подстилке и впрямь копошились три мохнатых комочка, уже умело управлявшиеся с выменем. Овцематка подняла на меня спокойный, сытый взгляд. «Не так уж и плохо тут», — будто говорила она. И, глядя на аккуратные кучки свежего навоза рядом, я подумала, что это соседство даже полезное. Вон он, материал для будущих «теплых» грядок, прямо здесь производится, свеженький. Жаль только, слишком «горячий», сырой: сожжет корни. Но к весне, в компосте… Мысль о замкнутом цикле, где даже временные постояльцы приносят пользу, сильно меня порадовала.

Степан, не отрываясь от формовки очередной грядки, молча кивнул в сторону самой первой, экспериментальной.

— Гляньте-ка, барышня.

Я подошла. И замерла. На темной, рыхлой земле, точно по расчерченной мной линии, виднелись первые, бледно-зеленые, почти прозрачные петельки всходов. Укроп. Лук. Они были. Живые. Проросшие в лютую зиму под стеклянной крышей.

Во мне что-то громко щелкнуло. Победа. Маленькая, тихая, но настоящая. Не теория, не план, а осязаемый результат. Я протянула руку, едва коснулась нежных ростков кончиками пальцев.

— Вот… — прошептала я. — Вот они.

— Да уж, — пробурчал Степан, но в его голосе слышалось уважение. — Люди в людской уже говорят: «У барышни-находки в стеклянном доме трава зимой пошла». Дивятся.

Дивятся. Значит, верят. Не барышне с причудами, а человеку, который может землю разбудить посреди зимы. Я выпрямилась, смахнула со лба непослушную прядь, и улыбка сама собой расползлась по лицу. Все в порядке. Все идет по плану.

Это чувство было таким упоительным, что я не смогла просто уйти. Вместо этого закатала рукава и погрузилась в работу. Сначала проверила термометр, покрутила вентиль заслонки, подбросила в печь полено — держи, держи тепло. Потом принялась за маточники с клубникой: аккуратно, пальцами, рыхлила вокруг них землю, проверяя влажность. Земля была тёплой, живой. Потом перешла к ягнятам: убедилась, что у них есть свежая вода. Игнат смотрел на мои хлопоты с одобрительным молчанием.

Не знаю, сколько времени прошло, но когда я наконец выпрямила затекшую спину и собралась уходить, от рукавов пахло дымом, а под ногтями прочно засела благородная темнота хорошего перегноя.

Обратно в дом я шла с легкой, но уже усталой походкой: приятной усталостью от сделанного дела. Но меня догнал густой, смолистый, неповторимый запах. Дым из бани. Он висел в морозном воздухе тяжелыми, вкусными клубами. Пахло горящей березой, прогретыми бревнами, чем-то древним и очень чистым. Носом я ловила этот аромат, и в памяти всплывали обрывки: студенческая практика в какой-то далекой деревне, банька на берегу речки… Давно. Очень давно. В другой жизни.

Я зашла в дом как раз в тот момент, когда Николай Сергеевич вернулся из бани. Он шел по коридору, и от него буквально исходили волны пара и тепла. Влажные темные волосы были зачесаны назад, лицо раскраснелось до корней волос, кожа гладкая, посвежевшая. Он был в простой чистой рубахе навыпуск, без жилета, и выглядел… по-другому. Сильным. Здоровым. Расслабленным. И запах… от него пахло чистым телом, горячим деревом, легким духом березового веника. Пахло здоровьем. И чем-то таким простым и мужским, от чего у меня вдруг перехватило дыхание.

Он остановился, увидев меня. Его взгляд был теплым, ясным, без тени вчерашней хвори и той странной настороженности, что мелькала вчера.

— Выгнал, — сказал он просто. И добавил, уже с легкой усмешкой: — Кажется, до последней былинки. Спасибо, Лизонька.

— На здоровье, — выдохнула я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. Надо было срочно спасаться бегством. — Я… я руки только.

И я юркнула мимо него, на кухню. Там, под одобрительным взглядом Пелагеи, отмыла руки от земли, поправила платье, смахнула с виска выбившуюся прядь. В зеркальце в прихожей мельком глянула: лицо все еще розовое. Ну и ладно, спишем на мороз.

Вернувшись в столовую, я застала его уже за столом. Он ел с таким аппетитом, которого не было и в помине вчера, явно наслаждаясь куском сочной телятины.

— Садись, Лизонька, — кивнул он мне, не отрываясь от тарелки. — Пока с пылу с жару.

Я села напротив, налила себе чаю и украдкой наблюдала, как болезнь и впрямь отступила, испуганная и паром, и