Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

царство ей небесное, тоже прихворнет бывало, шиповником отпаивала, — сказала она негромко, и в ее голосе впервые зазвучала не проверка, а воспоминание. — Говорила: «Солнышко в ягодах заключено, оно и гонит хворь». Ты, я смотрю, в ту же сторону мыслишь.

Это «ты» вместо прежнего «барышня» прозвучало как тихое, но весомое признание. Я лишь кивнула, не доверяя своему голосу, и понесла пюре наверх.

Николай Сергеевич, ослабленный, но уже без лихорадочного блеска в глазах, покорно принимал все, что я приносила: травяной чай, ложку за ложкой яблочного пюре.

— Кисло, — буркнул он, но съел.

— Самое сильное лекарство иногда выглядит как обычная еда, — улыбнулась я, наблюдая как он ест.

Он промолчал, но его взгляд, тяжелый и внимательный, следовал за мной, пока я ставила на тумбочку свежую воду для питья или поправляла миску для испарения. В тот момент, когда я наклонялась, чтобы проверить, не жарко ли ему, наши взгляды встречались. И снова то самое, смущающее, слишком пристальное внимание. Я отвернулась, словно обожглась, и принялась собирать пустую посуду, чувствуя, как горит лицо.

Между этими визитами я не забывала о теплице. Я сбегала туда дважды, как на глоток свежего воздуха. Игнат, сидя на чурбаке, степенно докладывал:

— Все в порядке, барышня. Ягнята резвятся, матка жует. Температура держится.

Степан, не отрываясь от работы, кивал на новые грядки, точь-в-точь повторявшие конструкцию первой:

— К завтрему все будет готово. Землю, как вы говорили, пропарим.

А я, сняв верхний платок и засучив рукава, погружала руки в прохладный, живой грунт, рассаживая усы клубники. Это был мой якорь. Пока корни цепляются за землю, пока растет зелень, все в порядке. Мир на своих местах.

Позже, уже в сумерках, я стояла в дверях теплицы и смотрела, как в доме зажигается огонь в его окне. Там, за стеклом, он пил бульон, который сварила Мавра по моему наказу. Там он засыпал под шорох дров в печи и запах трав. А здесь, под стеклянной крышей, спали ягнята и укоренялись в теплой земле усы клубники.

Вечером, когда я снова зашла к нему, температура заметно спала. Он лежал, глядя в потолок, и кашель теперь был не сухим, а глубоким, влажным.

— Я принесла вам полоскание. Вот отвар ромашки.

— Полоскание? — он брезгливо поморщился. — Это бабье…

— Инфекция начинается в горле, — не отступила я. — Если ее смыть, она не опустится в грудь. Или хотите, чтобы кашель еще месяц длился?

Он вздохнул, но взял кружку с отваром с видом великомученика. Я в это время насыпала в его носки сухой горчицы.

— На ночь. На икры. Греет, но не жжет как горчичники.

— Спасибо тебе, Лизонька, — в голосе уже слышалась усталая покорность и даже, черт побери, намек на благодарность. Ни один мужчина, в каком бы веке ни жил, не желает лечиться. Как дети малые, ей-богу.

— После полоскания спать, — сказала я просто. — Завтра продолжим.

Выйдя из комнаты, я прислонилась к прохладной стене коридора. Откуда во мне эта уверенность? Эта способность командовать? Наверное, от страха. Страха потерять этот островок безопасности, этого строгого, но справедливого человека, который стал для меня и спасителем, и… чем-то большим, в чем я боялась себе признаться даже мысленно.

Пелагея, проходя мимо с охапкой белья, кивнула мне с одобрением:

— Молодец, Лизонька-травник. Вижу, дело знаешь. Барин-то наш тебе доверяет, это редкость.

«Лизонька-травник». Звучало уже не как прозвище для диковинки, а почти как должность. Почти как «своя».

А впереди был завтрашний день. И в моих планах на него значились паровая ингаляция, луково-медовый сироп и, если Николай Сергеевич окончательно встанет на ноги, баня. Нужно было выгнать хворь из него до последней былинки.

В теплице, под стеклянной крышей, тихо сопели ягнята и зеленели первые ниточки укропа. Здесь жизнь брала свое, несмотря на зиму. И здесь, в этом доме, что-то неуловимо менялось. Менялось и во мне самой.

Глава 20

Сироп, баня и чистый пар

(Лиза)

Утро после лечебного десанта встретило меня легкой паникой. Не той, что сжимает горло, а той, что щекочет под ложечкой, когда понимаешь: вчера ты не только обтирала уксусом грудь барина, но и ловила на себе его странный, слишком внимательный взгляд. Как теперь спускаться вниз? С каким лицом? «С добрым утром, Николай Сергеич! Как самочувствие? А вам пуговицы обратно застегнуть?» Блеск. Просто гениальный вариант. Нет, так нельзя, Лиза, соберись.

Я привела себя в порядок, надела то самое синее шерстяное платье — уже почти свое, привычное — и пошла на разведку. Не к нему, конечно. Сначала найти Пелагею.

Нянька оказалась в столовой, раскладывала по полкам в буфете чистую посуду. Увидев меня, не вздохнула, не нахмурилась, а просто кивнула: деловито, почти по-свойски.

— Как барин? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. Не «Как он?», а именно «Как барин?». Большая разница, Лиза, молодец. Прямо дипломат.

— Жар спал, — сообщила Пелагея, и в ее голосе прозвучало неприкрытое облегчение. — Ночью почти не кашлял. Сейчас дремлет в кресле, в кабинете, после горячего чая, — она сделала паузу, посмотрела на меня прямо. — Спасибо тебе. Твои травы да бульон знатное дело сделали.

Это «спасибо тебе» прозвучало так просто и тепло, что я на мгновение растерялась. Я теперь не просто диковинка. Я — человек, который может быть полезен. Которому доверяют. Внутри что-то тихо и радостно екнуло.

— Кризис миновал, — констатировала я, уже переходя к следующему пункту плана. — Но болезнь могла в костях засесть. Нужно добить.

— Чем же? — Пелагея насторожилась.

— Паром. Настоящим. Баня у вас в усадьбе есть?

Лицо няньки прояснилось.

— Как же, есть, конечно. Вон та, что с трубой, за конюшней. Мы по субботам топим, дворовые. Барину когда понадобится либо гости будут.

— Значит, пора, — сказала я решительно. — Распорядитесь, Пелагея, чтобы баню растопили, как следует. Для барина. Да пропарили его хорошенько.

Она кивнула, без споров. Мой авторитет «Лизоньки-травника» явно пошел в рост. Пока она ушла отдавать приказания, я отправилась на кухню: готовить снадобья целебные.

Мавра возилась у печи. Увидев меня, улыбнулась робко, но искренне.

— Бульон, барышня, как вы велели, всю ночь томился. Настоявшийся, студенистый.

— Отлично, он еще понадобится сегодня, — похвалила я. — А теперь сделаем сироп. Лук у вас есть? И мед, самый густой.

Пока Мавра приносила из кладовой лук и глиняный горшок с темным, пахучим медом, я принялась за работу. Острым ножом нашинковала крупную луковицу тонкими полукольцами. Запах едкий, щипал глаза.

«Вот так агроном, — подумала я с иронией. — Вместо того чтобы селекцией заниматься, луковый сироп варю. Но что поделаешь,