Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

связанные в аккуратные пучки и подвешенные к балке, сушились травы: мята, ромашка, зверобой. А на полке стояли берестяные туески, подписанные корявым почерком: «Чабрец», «Шалфей», «Липа». Никаких волшебных мешочков с готовыми сборами: все нужно было составлять самой. Что ж, даже лучше.

Я быстро отсыпала в глиняный горшочек чабреца, шалфея, добавила щепотку липового цвета. Рядом, в буфете, нашла крынку с медом: густым, темным, пахнущим липой. Уксус, крепкий и кислый, стоял в большом глиняном кувшине в кладовой. Его я пока отложила в сторону.

Заварив сбор крутым кипятком, я накрыла его полотенцем, чтобы настоялся, и обернулась к Мавре. В дверях кухни уже стояла Пелагея, прислушиваясь к кашлю, доносящемуся из кабинета.

— Мавра, нужно сварить бульон, — сказала я четко, отдавая распоряжение. — Но не просто так. Возьмите самую старую курицу, ту, что уже несется плохо. И коренья: морковь, лук, петрушку, что есть.

— Старую? — не поняла кухарка. — Она же жесткая, барышня.

— Именно поэтому, — пояснила я, ловя на себе пристальный взгляд Пелагеи. — В старой птице больше жил, сухожилий. При долгой варке они дают крепость. Такой бульон — не просто еда.

«Еврейский пенициллин», — мелькнуло у меня в голове призраком из другой жизни. Название, которое я где-то читала, точное и безжалостное. Но здесь, сейчас, оно было лишь тихим эхом забытой науки.

— Он как лекарство: силы дает, воспаление внутри унимает, горло смягчает, — продолжила я уже вслух, возвращаясь в реальность кухни, пропахшей дымом и хлебом. — Варите долго, часа три-четыре, чтобы бульон стал густым, почти как холодец… студень, — поправила я себя, подбирая привычное для них слово. — Без соли. Понятно?

Мавра перевела взгляд на Пелагею. Та, помолчав, кивнула.

— Дельно, — сказала она негромко. — Слушай Лизоньку, Мавра. Делай как говорит.

— Поняла, барышня. Для навару — старая птица, будет вам самый крепкий, наваристый бульон.

Я почувствовала, как что-то внутри меня разжимается: крошечный шаг к доверию. Взяла поднос с заваренным чаем и медом.

— Пока настой отнесу, — сказала я уже спокойнее, направляясь к кабинету. — А потом накормим барина не малиной с вареньем, а настоящим лечебным питьем.

Кабинет был погружен в полумрак. Николай Сергеевич сидел за столом, упершись лбом в ладонь. Другая рука сжимала платок. При моем входе он поднял голову, и я увидела нездоровый жар на скулах, воспаленные глаза и ту самую усталую упрямую решимость «досидеть до конца».

— Опять спасать собралась? — хрипло бросил он, и его тут же скрутил новый приступ кашля.

— На этот раз, вас от вас же самих, — ответила я твердо, ставя чашку перед ним. — Пейте. Чабрец, шалфей, липа. С медом будет легче. И немедленно в постель.

Он усмехнулся, беззвучно, лишь тронув уголки губ.

— Дела не ждут, Лизонька. Бумаги…

— Бумаги подождут. А вот ослабленные легкие — главная мишень для воспаления, — перебила я его, глядя прямо в глаза. Голос звучал, как мне хотелось верить, строго и без возражений, как с непослушным ребенком. — Два дня постельного режима. Минимум. Иначе к весне хозяйством будет некому управлять.

Мелькнула мысль о его рано умерших родителях. Может, и они вот так же, из-за пустяковой, но запущенной хвори? От этой мысли стало холодно не по-зимнему.

Он смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором боролись раздражение, усталость и что-то еще. Потом махнул рукой: сдаюсь. Взял чашку и маленькими глотками выпил травяной настой.

— Командуешь… — прохрипел он, но встал и, слегка пошатываясь, направился в свою спальню.

Я выдохнула. Первый рубеж взят.

Пока он, покорный, укладывался, я вышла и стала отдавать распоряжения: четко, без суеты, будто делала это всю жизнь.

— Пелагея, чистые сорочки приготовьте. Будет потеть, менять надо часто.

— Анютка, сбегай, принеси кувшин с уксусом, таз и самую мягкую льняную тряпицу.

Пока служанка суетилась, я вернулась в спальню с глубокой глиняной миской, наполненной чистой водой, и поставила ее на тумбочку у печки.

— Это еще зачем? — спросил Николай Сергеевич, уже укрывшись до подбородка. Голос был хриплым, но в нем проснулось привычное любопытство.

— Влажность, — коротко объяснила я. — Сухой воздух сушит слизистую, кашель становится дерущим. Вода будет испаряться, и воздух увлажнится. Это как мазь для дыхательных путей.

В дверях зашуршала юбка: это Анюта вносила таз и кувшин. Я взяла у нее все необходимое, велела подождать в коридоре, и закрыла дверь.

— Теперь нужно жар сбить, — сказала я, наливая в таз холодной воды и добавляя туда добрую порцию крепкого винного уксуса. — Обтирание. Уксус с водой.

Он молча кивнул, закрыв глаза. Спорить сил уже не оставалось.

Я смочила в прохладном растворе мягкую ткань, отжала и, сделав глубокий вдох, прикоснулась к его коже. Сначала ко лбу, потом к вискам, к шее. Кожа была сухой и обжигающе горячей. Под пальцами я чувствовала напряженные мышцы и учащенный пульс.

Затем, собрав всю свою волю, я расстегнула верхние пуговицы его ночной рубахи. Сердце вдруг заколотилось где-то в горле, предательски громко.

«Глупости, — резко одернула я себя. — Обычная процедура. Медицинская помощь. Ничего больше».

Но когда тряпица скользнула по его груди, а мой взгляд невольно упал на линию ключиц, на сильную шею и смуглую кожу, я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. И тут же поймала на себе его взгляд.

Он не спал. Он смотрел на меня. Не болезненно-туманным, а тем самым, привычно-внимательным, изучающим взглядом, в котором теперь читалось что-то новое: недоверие смешалось с усталой покорностью, а где-то в глубине теплилось нечто, от чего у меня окончательно вспыхнули щеки.

Я опустила глаза и сосредоточилась на движениях тряпки, стараясь дышать ровно.

Только бы он ничего не заметил. Только бы не подумал…

— Спасибо, — тихо сказал он, когда я закончила и натянула на него одеяло. Голос его был уже менее хриплым, а веки тяжело наливались сном.

— Спите, — выдохнула я. — Я скоро вернусь.

Весь день выстроился в странный, но четкий ритм, будто я дирижировала невидимым оркестром из болезней, трав и растущих побегов.

Пока на печи в большом горшке начинал томиться бульон, я занялась витаминами. В кладовой нашла кадку с мочеными антоновскими яблоками. Отобрала несколько самых мягких, очистила от кожицы, размяла деревянной толкушкой в однородное пюре и слегка подогрела на краю печи.

— Это зачем, Лизонька? — спросила Пелагея, наблюдая за моими манипуляциями. — Кашу бы лучше, или кисель.

— В яблоках, особенно в таких, кислота особенная, — объяснила я, перекладывая пюре в маленькую мисочку. — Она живот не крутит, и силы изнутри поднимает. Как… ну, как удобрение для ослабленной земли. Барину нужно не просто наесться, а восстановить то, что болезнь выжгла.

Пелагея задумалась, протерла руки о фартук.

— Матушка его, покойная Анна Петровна,