Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

— Одну минуту, — сказала я и вышла на кухню, вернувшись с тем самым глиняным горшочком и чистой ложкой.

— Что это? — спросил он, с любопытством глядя на золотисто-янтарную массу.

— Инвестиция в ваше полное выздоровление, — ответила я, стараясь говорить легко. — Луково-медовый сироп. Самое то после бани, чтобы горло окончательно успокоить и силы подкрепить.

Я зачерпнула полную ложку густого, прозрачного сиропа и протянула ему. Он взял ее, но не отпустил мою руку. Его пальцы обхватили мое запястье твердо, но не сильно. Тепло его кожи сквозь ткань моего рукава было почти осязаемым ударом. Все внутри замерло.

Он наклонился, взял сироп с ложки, не отрывая от меня взгляда. Глаза темные, ясные, пристальные. Потом медленно выпрямился, но руку не отпустил.

— Горько-сладко, — произнес он, и в его голосе послышался новый оттенок, не только благодарность. — И… действенно. Спасибо.

Только тогда он разжал пальцы. Я судорожно опустила руку, чувствуя, как по ней бегут мурашки.

— Баня еще не остыла, — сказал он вдруг, его взгляд скользнул по моим волосам, по платью, запачканному у запястий. — Жар уже не тот, что для мужиков, но пар легкий остался. Ступай, попарься. Если страшно одной, позови кого.

Я замерла, не понимая.

— Мне? — глупо переспросила я.

— Тебе, — он кивнул. Говорил не как барин, отдающий приказ, а как человек, предлагающий что-то очевидно хорошее и нужное. — После всех этих трудов, да в земле копаться… Тебе полезно. Пелагею или Анютку позови.

Мысль о настоящей, полноценной бане после грязной работы в теплице и скудных умываний в тазу ударила в голову с такой силой, что я едва не подпрыгнула. Жажда чистоты, настоящей, с кожей, оттертой до розового цвета, с вымытыми наконец длинными волосами, была почти физической.

— Я… — голос мой предательски дрогнул. — Да. Спасибо. Позову Анюту.

Через полчаса я с Анютой — молоденькой горничной, а не с почтенной Пелагеей — шла по тропинке к бане. Барин посоветовал взять кого-то, и выбор был очевиден: с девушкой моего возраста как-то проще, чем с суровой нянькой.

Анюта шла рядом, слегка смущенная, но явно заинтересованная. Наши отношения были пока что странным перемирием: она все еще побаивалась «диковинной барышни», но уже не видела во мне угрозы, скорее живую, непонятную загадку, от которой трудно отвести глаза.

Небольшая бревенчатая избушка с высокой трубой, из которой еще валил легкий дымок. Предбанник встретил нас запахом дыма, березовых веников, висевших под потолком, и сухого тепла. Мы разделись. Я, стараясь не показывать свой дикий восторг и некоторую растерянность, вошла в парную.

Жар. Не просто тепло, а плотная, обволакивающая, почти осязаемая стена горячего воздуха. Он обжег легкие, заставил глаза широко раскрыться. Воздух пах раскалённым деревом, душистыми травами, разбросанными на полке, и тем самым, непередаваемым чистым паром, который не спутаешь ни с чем. В углу догорала каменка, над грудой темнеющих камней колыхался прозрачный маревый воздух.

— Осторожно, барышня, на нижнюю полку сначала, — прошептала Анюта, уже привычно плеская ковшом воды на камни.

Шипение. Взрыв пара. Воздух стал еще гуще, влажнее, им стало трудно дышать, но как-то сладко.

— Ой, жарко! — выдохнула Анюта, отмахиваясь рукой.

— Зато хорошо, — прошептала я, опускаясь на грубые, отполированные до гладкости доски. Жар проникал через кожу прямо в кости, вытапливая из них остатки зимнего холода, усталости, сжимавшего душу страха. Это было блаженство. Чистейшее, первобытное.

Потом было мытье. Анюта, красная от жара и усердия, помогала мне вымыть мои длинные, густые волосы.

— Держи голову, барышня, — говорила она, осторожно окатывая меня из ушата теплой водой. Потом мы менялись, и я лила на нее ледяную воду из колодезного ведра.

— Ай! Батюшки! — вскрикивала она, смеясь и отпрыгивая. — Холодно-то как!

Мы смеялись обе, когда я неловко, с непривычки, пыталась орудовать тяжелым, душистым берёзовым веником, который выскальзывал из рук.

— Лучше я, — предлагала Анюта, и ее уверенные движения по спине приносили почти болезненное облегчение.

И наконец, момент истинного очищения. Грубое, но мягкое от частого использования щелочное мыло, мочалка из лыка. Я оттирала кожу до розового цвета, смывая с себя не только въевшуюся землю, сажу и пот, но и остатки страха, это гнетущее ощущение «грязной находки», выброшенной в снег на растерзание холоду. С каждым движением я чувствовала, как становлюсь легче, чище, новее. Это был не просто гигиенический акт. Это был ритуал. Мое маленькое, личное посвящение в эту новую, непростую, но уже свою жизнь.

— Теперь точно как новенькая, — одобрительно сказала Анюта, подавая мне чистое, грубое полотенце. В ее голосе не было подобострастия, было простое человеческое участие.

— Спасибо, Анюта, — ответила я искренне, и в этот момент стена между нами показалась чуть ниже, почти что преодолимой.

Когда мы, наскоро обсохнув, оделись в предбаннике в чистое платье, я чувствовала себя другим человеком. Кожа под тканью пахла чистотой и травами, волосы, еще тяжелые от влаги, были собраны в простую, тугую косу. Я была легкой. Спокойной. Домашней. Даже морозный воздух, ударивший в лицо при выходе, не смог погасить это внутреннее тепло.

Вечером мы снова ужинали вдвоем. За столом царила мирная, почти уютная тишина. Не та неловкая, что была раньше, а спокойная, обжитая. Я резала кусок пирога, чувствуя, как от меня исходит легкий пар и запах бани. Он смотрел на меня через стол, и в его глазах не было ни недоумения, ни оценки. Было просто… принятие.

Все было мирно. Идиллически мирно. За окном в темной теплице, я знала, тихо зеленела моя первая зимняя зелень. Ягнята спали. Усы клубники укоренялись. Николай был здоров. И я… я была здесь. Не чужая. Почти своя.

Именно в этот момент, когда я потянулась за вареньем, снаружи, со двора, донесся шум. Не обычный вечерний гомон, а нарастающий гул голосов, конский топот, резкие окрики. Мы замерли, прислушиваясь.

Дверь в столовую распахнулась с такой силой, что вздрогнула посуда на столе. На пороге стояла Пелагея. Лицо ее было белым как мел, глаза выпучены от ужаса. Она схватилась за косяк, будто не в силах устоять на ногах.

— Барин! Николай Сергеич! — ее голос сорвался на визгливый шепот. — Там… там люди! Чужие! На двор ввалились, с факелами… Коней целый табун! Ищут… невесту пропавшую! Говорят, здесь ее видели! В доме барина!

Ложка выскользнула у меня из пальцев и со звоном упала на тарелку. Все тепло, вся чистота, все спокойствие — испарились в один миг. Леденящий ужас, знакомый и абсолютно чужой, сжал горло.

Николай Сергеевич медленно поднялся из-за стола. Его лицо стало каменным, непроницаемым. Он