Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— Он смеялся и глотал разом.

Да что ж такое… Митя с Николенькой — ходячие бедствия! Ни дня у них без проблем не бывает…

Я перехватил Николеньку, перегнул его через своё колено лицом вниз, так, чтобы голова висела ниже груди, и ударил основанием ладони между лопаток. Коротко и снизу вверх.

Раз.

Другой.

Дарья Гавриловна взвыла, что Михаил Алексеевич убивает дитя, кто-то вцепился мне в плечо, и я стряхнул эту руку, не глядя чья.

Третий.

Крендель вылетел на паркет.

Николенька вдохнул, страшно, взахлёб, и заревел на всю залу.

Реветь ему было чем. А стало быть, дышал он теперь свободно.

В столовой сделалось очень тихо.

— Ревёт, значит, живой, — сказал я в эту тишину. — Дарья Гавриловна, воды ему. Тёплой, не холодной.

И повернулся к столу.

Объяснять надо было сейчас же, покуда у всех перед глазами стояло синее лицо. Через час они начнут пересказывать это друг другу и непременно переврут.

— Господа. Запомните две вещи, они когда-нибудь спасут кому-то из вас ребёнка. Первое. Покуда подавившийся кашляет, хрипит или воет, его не трогают вовсе, он справляется сам. Страшно делается тогда, когда он замолчал. И второе. По спине бить можно и нужно, только не так, как бил нынче Дмитрий Петрович.

Митя стоял красный, и губы у него тряслись.

— Не вини себя, — сказал я ему. — Ты сделал верно всё, кроме одного. Стоящему по спине бить нельзя, кусок пойдёт вниз. Наклони ему голову ниже груди, тогда он пойдёт наружу. Вся разница в том, куда смотрит голова.

— Ниже груди, — повторил Митя и вцепился в эти слова, как в верёвку.

— Ниже груди, — кивнул я. — Всё верно. Если придётся, всегда бей от души, тут жалеть себе дороже.

Настя вдруг сказала негромко, ни к кому не обращаясь.

— Так ведь на листе и нарисовано.

Я обернулся.

Она глядела на меня, и щёки у неё горели. Тетрадь свою она подарила мне часа два назад, и на одном из двенадцати листов было нарисовано ровно это. Дитя, перегнутое лицом вниз, и ладонь между лопаток.

— Так и нарисовано, Анастасия Петровна, — сказал я. — И нынче эта ваша картинка стоила дороже всего, что мне сегодня подарили.

Барон подобрал с полу крендель и держал его на ладони, разглядывая с таким лицом, будто это была пуля, вынутая из его собственного бока.

А в дверях столовой стоял мой брат.

Он не спускался и не подходил. Так и простоял всё это время на верхних ступенях, и я не знал, сколько он успел увидеть.

По лицу его понять было нельзя ровным счётом ничего.

В кабинет мы вернулись молча.

Андрей сел в то же кресло, подвинул подсвечник на палец влево и с полминуты ничего не говорил. Я успел заметить, что руки у него не совсем твёрдые.

— Он же не дышал, — сказал брат наконец.

— Не дышал.

— Долго это длилось? С полминуты?

— Меньше.

— А мне показалось, час. — Он потёр ладонью лицо. — И ты в это время говорил. Спокойно, будто о погоде толкуешь.

— Кричать было некогда.

Андрей поглядел на меня так, как глядят на человека, которого видят впервые. Так оно на самом деле и было.

Но я понимал, что на этом наш разговор не закончен. И понимал, что мне ещё только предстоит разобраться в теме, о которой мы болтаем.

— Семь лет, — проговорил Андрей. — Семь лет я это выгребал. Не деньгами, деньгами такое не выгребешь. По крупице. За одно дело возьмёшься чисто, за другое, за десятое, и глядишь, через год кто-то уже говорит «Салтыков не подведёт». А после ещё через год другой. Вот так и выбрался.

— В Канцелярию.

— В Канцелярию, — подтвердил он.

И тут я наконец понял, зачем он приехал раньше срока.

Понял не всё, но хоть что-то. Он сказал мне о смерти человека, но я пока не знал, кто он такой.

Пока что мне было ясно только одно. Предшественник сидел за чьим-то столом, пытался отстоять своё мнение, отец добро не дал, зато поддержал Михайло его старший брат. И был там ещё Хвощинский. Человек, которого теперь уже не стало.

— А Хвощинский при чём? — спросил я.

Вопрос был рискованный, но не задать его я не мог.

— При том, что тот стол он и накрывал, — Андрей кивнул. — В его доме дело было, при его гостях. И семь лет он мне при всякой встрече это поминал. Не зло, заметь. Ласково. «Как братец ваш поживает, Андрей Алексеич?» Вот этой самой фразой, и всегда при людях.

Он усмехнулся.

— А нынче помер. И дом его разъехался. Кто в деревню, кто по свету, а половина сюда, потому что нынче все едут сюда.

Тут-то мне и стало ясно, отчего он сорвался в Петербург вперёд собственного обоза.

Никакого суда ему не грозило. Ни следствия, ни бумаги, ни разбирательства. Ему грозили слухи да склоки.

Семь лет та история лежала в Москве и там же старилась. А теперь она снялась с места и поехала следом за ним в город. А брат мой как раз только что получил хорошее место.

И в таком месте репутация чуть ли не важнее должности. Пусти по канцелярии рассказ о том, как чиновник Салтыков однажды поручился за брата-пропойцу и что из этого вышло, и никакой формуляр тебя не удержит. Не выгонят. Просто перестанут давать дела, и через год ты сам напишешь прошение о переводе.

— Мне надобно успеть стать в этом городе важным человеком прежде, чем сюда доедет тот рассказ, — сказал он, точно услышал мои мысли. — Оттого и еду вперёд обоза. Дом не топлен, жена в дороге, а я тут. Тороплюсь.

— Чем я могу тебе помочь?

— Тем, что ничего не станешь делать. — Он подался вперёд. — Поводов не давай. В истории не попадай, в скандалы не лезь, ни с кем не судись. И нигде, ни в одной бумаге, наши с тобой имена рядом стоять не должны. Мне довольно того, что мы однофамильцы.

Вовремя же он мне это высказал. А ведь я как раз собирался судиться…

И отказываться от этой затеи не стану.

Он помолчал и прибавил то же самое, только тише.

— Второй раз я за тебя не встану, — он