Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— А что толку? — пожал плечами я.

— Прежде толк был. Прежде ты, как разговор к этому подходил, начинал кричать. Или плакать. Один раз, помнится, разбил зеркало. — Он смотрел на меня с новым, неприятным ему самому вниманием. — А нынче сидишь и слушаешь. Будто про чужого человека рассказывают.

Про чужого и рассказывали. Только сообщить ему об этом я не мог.

— Устал я кричать, — сказал я.

Андрей помолчал.

— И про тот дом не спросишь? — произнёс он вдруг, совсем тихо.

Я не знал, о каком доме речь. И оттого не сказал ничего. Но эта тема была очень важна. Сегодня я эту тайну не раскрою, но, чувствую, в будущем мне всё равно предстоит вытащить брата на эту беседу.

Это очень-очень важная для меня тема.

Андрей явно удивился. Он ждал вопроса. Думал, я прямо сейчас начну с ним об этом беседовать. Уже приготовил ответ, разложил его по полочкам, как раскладывал по столу подсвечник и чернильницу. А вопроса не последовало, и заготовка осталась при нём.

— Не спрошу, — сказал я.

— Ну и не спрашивай, — быстро согласился он.

Пока что я понял, что предшественник-мальчишка имел затею. И ради этой затеи просил брата встать за него при куче свидетелей.

И привело это к ряду проблем.

И почему-то кажется мне, будто покойный Хвощинский играл очень большую роль. Особенно для меня.

Только я пока что этого не знаю.

— А это правда, что ты горло режешь? Отец в письме указывал, — перевёл тему брат.

— Резал. Один раз. Человек задыхался, иначе он бы умер при мне.

— И как?

— Живой. Выписался не так давно.

Брат мой откинулся в кресле и потёр лицо обеими руками.

— Салтыков в лекарях, — сказал он в ладони. — Батюшка до сих пор это слово выговаривает через силу. Он ведь так и не сумел это принять. Ты его без ножа режешь, братец. Слово «лекарь» он произносит крайне неохотно.

— Знаю.

— А ты сам-то как это выговариваешь?

— Легко, — сказал я. — Я лекарь. И я этим горжусь. Это моё призвание, и стыдиться тут нечем. Стыдиться тут скорее стоит тому, кто пытается меня в этом обвинить.

Он опустил руки и уставился на меня. Вдруг коротко фыркнул.

— Батюшка бы не поверил.

— Батюшка уже изменил своё мнение, — отрезал я. — Изменишь и ты.

Андрей рассмеялся. Смех у него оказался неожиданно человеческий.

Он встал, одёрнул сюртук. Подошёл к столу и напоследок передвинул подсвечник на прежнее место, туда, где тот стоял до его прихода.

— Андрей, — сказал я. — Ты в дороге не спал двое суток. И приехал раньше срока. Всё это из-за московских разговоров?

Он остановился в дверях.

И вот тут я увидел то, чего не видел весь вечер. Лицо у него сделалось болезненное. О был расстроен.

— Разговоры… — проговорил он. — Разговоры, Михайло, это пустое. С разговорами я управлюсь, я двадцать лет промеж людей верчусь. — Он поглядел куда-то мимо меня, в тёмный угол. — Я не за тем ехал.

Я ждал. Он открыл рот, и я готов был поклясться, что он сейчас скажет.

Но не сказал. Видать, не раскроются все тайны этим вечером.

Остальное мне лишь предстоит узнать. Позже.

— Спокойной ночи, — выговорил он и вышел.

Я остался в кабинете один, при двух свечах, и долго слушал, как он спускается по лестнице.

Итог вечера был ясен.

Семь лет назад мой предшественник заставил брата встать на его сторону, а затем опозорил его. Не знаю, о чём тогда шла речь, что там был за дом и при чём тут покойный дворянин…

Именно об этом говорил отец. Предупреждал меня. И тема эта всплыла быстрее, чем я думал.

Что ж, ладно…

С этим я потом разберусь!

* * *

Наутро я взял с собой Настину тетрадь.

Взял по простому тщеславию, похвастаться Никитину. В лекарской мы с ним честно просидели над нею четверть часа. На листе про угар была нарисована печная вьюшка со стрелкой, на листе про кровь рука, перетянутая выше раны.

Беда была в том, что через плечо Никитина в тетрадь заглянул Фрол.

Я, признаться, не сразу понял, что с ним делается. Цирюльник стоял, вытянув шею, и лицо у него было такое, будто ему показали совершенно новую икону.

— Михайло Алексеич, — сказал он сипло. — А это чего?

— Памятки мои. Только рисованные.

— Тут же… тут же всё видать!

Он взял тетрадь двумя руками, бережно, и стал перекладывать листы.

И тут до меня дошло.

Фрол грамоте не обучен. Все мои писаные листки, за которые меня хвалили в трёх кварталах, оставались для него узором на бумаге. Он служил при медицине и ни строчки из неё не прочёл сам.

А тут вдруг всё резко понял.

— Возьми на день, — сказал я. — Погляди. Доверяю тебе эту тетрадь, только не потеряй.

И лучше бы я этого не говорил.

Первый доклад настиг меня в полдень. Никитин пришёл в перевязочную с лицом человека, который не знает, смеяться ему или бежать.

— Михаил Алексеевич. Вы бы поглядели, что во второй палате.

Во второй палате сидел мужик и держал на весу руку. Кисть у мужика была синюшная, налитая, а выше локтя, туго и на совесть, был затянут жгут.

— Что стряслось?

— Дак палец резанул, — объяснил мужик. — Об жестянку. Кровь пошла.

Я осмотрел палец. Порез был небольшой. Такой и сам заживёт.

— Давно жгут?

— С утра, ваше благородие. Фрол наложил. По картинке.

Жгут я срезал сам, растёр мужику руку и досчитал до тех пор, пока пальцы у него не порозовели. Ещё час, и цирюльник подарил бы человеку сухую гангрену за порезанный палец.

Фрола я нашёл в сенях, и он мне обрадовался.

— Михайло Алексеич! А я нынче уже дважды по книжке лечил!

— Дважды? — ужаснулся я.

Как это дважды? Я ведь только одного человека успел спасти от его «лечения». Вот ведь зараза…

— Ага! Дважды! — Он сиял. — Мужику руку перетянул, как на листе. И ещё Кузьму, который хлебом подавился.

Вот тут мне аж стало дурно.

— Кузьма где? — спросил я.

— Дак вон, чай пьёт.

Кузьма