Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

Глава 10

Барон поднёс свечу ближе, и я дочитал бумагу до конца.

Подпись стояла внизу, разборчивая, с завитком.

Порфирий Данилович Шамшев.

Я прогнал это имя в голове, пытаясь вспомнить, кто этот человек. Память Михайлы молчала, ну да с неё спрос невелик. Хуже было другое. Молчала и моя собственная память.

А уж она-то молчать права не имела.

Историю выслушивания я знал так, как знает её человек, тридцать лет проработавший ухом. Аускультация — так это называли в моём веке.

Помнилось мне всё. Кто придумал, когда, у кого учился и кто у кого перенял. Водились в этой истории свои гении, свои завистники и свои опоздавшие на год бедняги. Шамшева среди них не значилось. Ни в каком качестве.

Я и сам не должен значиться в этой истории. Просто так уж вышло. Я попал в этот мир и принялся его менять. Сам вплёл себя в историю.

Но кто такой этот Шамшев?

— Ну? — Барон стоял рядом, и огонёк свечи в его руке подрагивал. — Что скажешь?

— Скажу, что бумага складная. И лживая от первого слова до последнего, — заключил я.

— Это я и сам понял! — Он грохнул подсвечник на столик. — Ты мне другое скажи. Делать что станем? У меня в этих трубках половина вложена, ежели ты запамятовал!

— Помню, Пётр Кузьмич. — пожал плечами я. — Как такое забыть?

— А коли помнишь, слушай. Я завтра же могу съездить к твоему знакомому. К Полторацкому. Ты ведь говорил, что он здорово тебе помог с печатью? Может, и тут нам поможет. Так… Значит, сначала к Полторацкому, а после к…

— Никуда вы завтра не едете, — отрезал я.

Барон осёкся. Такого тона он от меня не слыхал, да я и сам от себя не слыхал. Но иначе было нельзя. Понесёт по знакомым, наломает дров, а поправлять после мне.

— Это отчего же? — грозно спросил он.

— Оттого что вы сами меня учили. — Я сложил бумагу вдвое. — Кто атакует, не сосчитав чужих штыков, тот кладёт полк. Мы ведь даже не знаем, кто таков этот Шамшев. Один он или за ним кто стоит. Дурак он или умница. Сперва разведка, Пётр Кузьмич. Потом война.

Бутурлин пожевал ус. Крыть было нечем, я побил его же козырем.

— Разведка… — проворчал он. — Гляди, Михайло. Досидимся мы с твоей разведкой.

— Не досидимся. Ход протесту дадут не скоро, канцелярия быстро не умеет. Время у нас есть.

Он ушёл наверх, тяжело ступая по лестнице, а я остался в передней при одной свече и перечитал бумагу в третий раз.

Апрель. Заявитель представил прошение своё в апреле сего года.

Вот где сидела ложь, и я знал это твёрже собственного имени. Трубку для выслушивания груди свернёт французский доктор по фамилии Лаэннек, лет через десять с лишним. Свернёт из бумажного листа, застеснявшись приложить ухо к груди полной дамы. Я помнил даже этот анекдот из учебника. В апреле тысяча восемьсот пятого года такого снаряда не существовало нигде на земле. Ни в России, ни во Франции. Нигде.

И тут я начал понимать, в чём дело…

Впервые за всё время пребывания в этом времени я осознал, что происходит.

На что же я влияю? Проклятье… Да я влияю на всё! Только сейчас я это осознал в полной мере.

Я единственный человек в империи, который знает про историю трубки наверняка. И я же единственный, кто не может сказать об этом вслух. Всякое моё доказательство упирается в вопрос, откуда мне сие известно. А на этот вопрос у меня нет ответа, пригодного для чужих ушей.

С момента попадания в это тело знание будущего служило мне козырем. Нынче оно впервые встало поперёк горла кляпом.

Была, впрочем, мысль и похуже. Я додумал её до конца, раз уж взялся.

А что, ежели история сдвинулась?

Двигаю-то её я. Дюжина трубок работает в военном госпитале. Наставление идёт с каждым футляром. Всякий лекарь, купивший трубку, выучивается по нему сам и учит соседа. Что, ежели какой-нибудь дельный человек поглядел, послушал да и додумался до того же на десять лет раньше срока?

Я повертел эту мысль так и этак. И отложил. Не сходилось. Додумавшийся сам подал бы прошение после моего и спорил бы открыто. Задним числом в апрель прячется только лжец. Честному первенству чужая привилегия не страшна, а вот лжецу страшна, и ещё как.

Стало быть, ложь. А у всякой лжи есть автор и есть цена. Осталось узнать и то и другое.

Наверху я достал чистый лист, обмакнул перо и остановился.

Начинать надо было со ссоры с собственным братом.

Андрей просил три вещи. В истории не попадать, ни с кем не судиться и не ставить наши фамилии рядом ни в единой бумаге. Нынче я не мог исполнить ни одной. Смолчать на протест значило отдать трубку, а с нею имя. А на имени у меня держалось всё, от хинного дела до книги, которой я ещё и написать не успел.

Прости, брат. Ты просил поводов не давать. А мне его уже дали, и спрашивать меня никто не стал.

Утром, до больницы, я изловил Гришку в сенях.

— Дело к тебе. Помнишь Сычёва? Я как-то просил тебя разузнать, слышно ли о нём что-то во дворах или нет.

— Как не помнить. — Гришка приосанился. — Конечно! А что такое, барин?

— Так вот, искать его не надо. Пускай бегает, на то и расчёт. Жалоба наша подана, и скоро его станут спрашивать казённые люди. А ты слушай другое. Как только по тем дворам забеспокоятся, забегают, станут за него хлопотать или деньги собирать, ты мне о том же часе доложи. Мне не беглец нужен. Мне нужны те, кто за него вступятся.

Нужно было ввести в игру ещё одного человека. И им был Гришка. Уж он в плане сплетен не хуже Никитина. Быстро выяснит, кто о чём судачит.

А то уж больно много у меня недругов развелось. Красовский со Званцевым и их наёмный Сычёв. А теперь ещё и «новый владелец» трубки. Шамшев.

Эх, чувствую, разгребать мне это дело придётся непросто.

Но справиться я обязан.

— Понял, барин. — Гришка поскрёб в затылке и расплылся. — Стало быть, глядим не на зайца, а на кусты! Верно?

Формулировка мне понравилась. Пожалуй, я это даже