Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— Искал человека, которому верят. В остроге я привил первым сына старосты. При всех, на площади. И потом неделю ходил мимо его двора, чтоб видели, что я не сбежал. На девятый день староста сам вывел мальчишку и показал плечо. После этого пошли ко мне.

— Не убеждать. Показывать.

— Именно. И начинайте с одного двора. Дальше оно пойдёт само, слухом. Слух в этом деле сильнее указа.

Я дописал страницу и поставил точку. План лежал передо мной весь, как лежит на столе разобранный инструмент. Материя от своей коровы, цепь с плеча на плечо со взятием на восьмой день, зимой держать огонь при одном месте, реестр за Никитиным, а первым прививать того, кому люди верят, и делать это у них на глазах.

А в самом низу листа я приписал для себя ещё одно имя, которое вслух не назвал. Мейер говорил мне когда-то, что Мария Фёдоровна первой благословила дженнерово прививание и что я, лекарь её больницы, в её вкусе. Ежели дело дорастёт до Опекунского совета, ход наверх у меня есть. Пусть лежит до времени.

— Благодарю, Михаил Михайлович. Вы мне нынче полгода работы сберегли, — сказал я.

— Сберёг. — Робек поднялся. — Оттого что сам эти полгода когда-то потерял. Ну, а теперь выкладывайте, что ещё сказать хотели. Вижу ведь, что у вас для меня есть ещё одна тема, но вы о ней говорить не спешите.

Я рассказал. Про пришедший мне протест, про апрель, про Шамшева. Робек слушал, не перебивая, и лицо его делалось всё суше.

— Апрель, — повторил он, когда я кончил. — Занятно. А ведь я, Салтыков, вашу первую трубку в руках держал. Бумажную ещё, из скорбного листа свёрнутую. Брал у вас на неделю, проверял на своих больных. И было это летом.

— Готовы подтвердить письменно? — спросил я.

— Отчего же нет. Я в среду уезжаю до Рождества, так что запрос пишите нынче. Бумага, писанная перед самой дорогой, выйдет короткая. — Он усмехнулся. — Но с датой. А в вашем деле, как я понимаю, дата и есть всё.

Так у меня появился в этом нелёгком деле серьёзный свидетель.

И его бумага может сильно повлиять на предстоящий спор с неизвестным конкурентом.

* * *

Фрол явился на другой день, сияющий, и ещё с порога лекарской было видно, что он принёс добычу.

— Михайло Алексеич! А я вам корову сыскал!

— Какую корову?

— Дак с оспой! — Он так яро развёл руками, что чуть не расшибся об мебель. — Вы ж вчерась при мне Михал Михалыча про коровью оспу пытали. Я и смекнул. У знакомой бабы на Охте, я ей в прошлом годе зуб рвал, скотница ходит с болячками на пальцах. Я нарочно сбегал поглядел. Пузырьками, сизые, налитые!

— Ты сбегал и поглядел? Хорошая работа, Фрол! Инициативно, молодчина.

— А как же. — Он похлопал себя по груди, где под фартуком лежала Настина тетрадь. — Я ж теперь при науке сторож!

В субботу мы поехали на Охту втроём, с Никитиным и Фролом. Скотница, конопатая девка лет семнадцати, прятала руки за спину и божилась, что хворь её пустяшная. На пальцах у неё сидели те самые пузырьки, каких я живьём отродясь не видывал, только на таблицах в учебнике. Хозяйке я посулил глядеть её мигрени до весны даром, и она сговорилась в четверть часа.

Дворовых детей набралось шестеро, от четырёх лет до девяти. Самый тонкий ланцет из скопинского набора брал царапину на плече так легко, что дети не успевали заплакать. Плакали уже после, за компанию. Никитин сидел за столом с реестром и выводил, высунув язык от усердия. Имя, лета, число, с чьей руки.

Бабы стояли в дверях, крестились и глядели напряжённо.

— Восемь дней, — сказал я им, убирая ланцет. — Через восемь дней позову вас всех и покажу плечи. И покуда не покажу, никого больше прививать не стану.

Бабы молчали. Одна, самая старая, плюнула через плечо. Что ж, Робек предупреждал. Слух сильнее указа, а слух надо ещё заслужить.

Обратно я велел подать информацию о вакцинации через печатню. Там дожидался меня свежий тираж памяток, и забрать его следовало до воскресенья.

Из печатни я вышел со стопкой листов, перевязанной бечёвкой, и остановился на крыльце.

У соседней лавки, спиной ко мне, стоял человек в щегольской шубе и с глубочайшим вниманием разглядывал витрину. За ней находились хомуты.

Шубу эту я знал. И манеру эту знал тоже.

Я мысленно перебрал места наших встреч. У ворот больницы, раз. Во дворе, с каретой наготове, два. Теперь крыльцо печатни.

Жадовский. Где я только с ним уже не пересекался… Постоянно судьба нас сводит вместе. Случайность ли это? А вот и не факт.

— Аполлон Гаврилович, — окликнул я. — А вы, часом, не следите за мной?

Жадовский обернулся, не спеша и нимало не смутившись.

— Помилуйте, Михайло Алексеич. — Он прижал ладонь к груди. — Это вы третий раз оказываетесь там, где мне интересно. Кто за кем следит, вопрос, знаете ли, спорный.

— И хомуты вам интересны?

— Хомуты мне чрезвычайно интересны. — Он даже не поглядел на витрину. — Я собирался покупать лошадь.

— Вы не держите лошадей. Вы держите кучера с каретой.

— Оттого и присматриваюсь издали. — Он сдался и рассмеялся, легко и звонко. — Ну хорошо, сударь, ваша взяла. Я знал, что вы будете здесь. У меня к вам новости, а везти их к Бутурлиным скучно, там ваш барон, а он глядит на меня, как на врага народа. Пройдёмтесь, поговорим тет-а-тет.

Мы пошли вдоль лавок, и Жадовский заговорил, понизив голос.

— Я навёл справки про вашего обидчика. Порфирий Данилович Шамшев.

— Вам уже и об этом известно? — хмыкнул я.

— У меня широкая сеть информаторов, — ответил Жадовский. — И, заметьте, какова судьба! Я сразу же пересёкся с вами. И готов поделиться новостями.

До чего же всё-таки странно. Готов поклясться, что он оказался тут нарочно. Не может быть, чтобы всё так легко совпало. Пока что Жадовский подаёт себя союзником.

Но так ли это?

Пока что причин не доверять ему у меня нет.

— И вот вам первая новость, извольте не поперхнуться, — продолжил Жадовский. — Шамшин не самозванец. Не обманщик.

— То есть как? —