Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

* * *

В больнице меня ждала удача. Робек приехал, наездом, как всегда, и я перехватил его в коридоре, когда он выходил из женской половины.

— Слабый стол ваш изучил, Михаил Алексеевич. Хороша идея! — сказал он вместо приветствия. — Читал в журнале. Смотритель всё подписал.

— Подписал, Михаил Михайлович, — кивнул я. — К счастью. Без таких перемен мы бы части больных ни за что не помогли. Таково моё мнение.

— Как вы его уговорили?

— Славой. Деньгами не вышло бы, он их считает лучше меня.

Робек хмыкнул. Блёклые северные глаза его на миг сделались весёлыми.

— Верно. Скупых берут не расчётом. — Он двинулся по коридору. — Идёмте, у меня полчаса. Что с трубками?

— Сила Гордеич режет третью дюжину. Целая дюжина ушла в военный госпиталь, и там она уже не гостья, а работница. Штаб-лекарь просит вторую и наставление, как учить младших. Удалось всё-таки их расшевелить. Начали привыкать лекари.

— Вот это очень хорошо, Салтыков. Дороже всего. Не думал я, что это дело у нас с вами получится, но мы справились. Благодаря вам.

— Это только начало, — заключил я. — И об этом разговор ещё будет. А сперва я хочу спросить вас о другом.

— Ну?

— Об оспе.

Робек замедлил шаг.

— Отчего вдруг?

— Оттого что месяц назад я полдня простоял в доме, где десять детей лежали в сыпи, и полдня слушал вокруг себя слово «оспа». Там обошлось, хворь была летучая. «Ветрянка», — уточнил я. — А я с тех пор всё думаю, что в другой раз может и не обойтись. Трубки нынче идут сами, мастер работает, госпиталь учится. Мне за ними больше бегать незачем.

Он помолчал шагов пять. Потом свернул в пустую лекарскую, притворил дверь и сел, положив руки на колени.

— Спрашивайте.

Отлично. Этого я и ждал. Передо мной тот самый, один из немногих людей, с кем можно поболтать на эту тему. Историческая личность.

И я этим знакомством воспользуюсь. Во благо пациентов, разумеется.

Я достал тетрадь. Робек одобрительно кивнул на неё и заговорил тихо, ровно, важничать он не умел вовсе.

Он уже понял, что я собираюсь заняться прививками, как и он. А потом сразу перешёл к делу:

— С чего начать думаете?

— С материи. Проще всего просить в оспенном доме, дело-то казённое.

Оспенным домом в этом веке звали гибрид пункта вакцинации и закрытого карантина, куда свозили сирот и коров для получения свежей вакцины. А под таинственной «материей» скрывалась обыкновенная межтканевая лимфа из созревшего оспенного пузырька. Ткнуть ланцетом в чужую пустулу, собрать каплю гноя на стеклышко и перенести в царапину на коже здорового человека — вот и вся нехитрая технология Дженнера, которую здешняя медицина продвигала на государственном уровне.

— Дело казённое, тут я с вами согласен, — кивнул Робек. — Четыре года как под покровительством самой Марии Фёдоровны. Первому привитому в империи мальчонке, слыхал я, фамилию дали Вакцинов. — Он усмехнулся углом рта. — Только вот что я вам скажу про казённую материю. Возят её на стёклышках, под воском. Летом она живёт, а по морозу половина приходит мёртвой. Царапаешь дитя, ждёшь пузырька, а пузырька нет. И поди знай, материя ли была пуста или дитя невосприимчиво.

— Стало быть, стекло ненадёжно.

— Стекло годится на сто вёрст и на тёплый месяц. — Робек поднял палец. — А надёжна живая цепь.

Под цепью Робек подразумевал непрерывный живой конвейер из людей. Врач каждую неделю прививал нового человека лимфой из созревшего пузырька предыдущего, и если эта человеческая цепочка прерывалась, вирус погибал, а работу приходилось начинать с нуля.

— С плеча на плечо, — продолжил он. — Привил одного, на восьмой день взял с его пузырька и привил следующих. Пузырёк на восьмой день налит и чист, вот тогда и брать надо. На десятый уже поздно, там гной, а в гное силы нет.

— Восьмой день, — записал я. — А ежели цепь порвётся?

— Тогда всё сначала. За свежей материей хоть на четыреста вёрст. — Он повернулся ко мне. — Я на Камчатке цепь два лета вёл, от острога к острогу. Полторы тысячи вёрст, ежели считать по совести. А зимой цепь не водят, Салтыков. Зимой её держат при одном месте и берегут, как огонь в печи.

В моем двадцать первом веке вакцины хранили в холодильниках годами. Здесь же единственным «холодильником» для живого вируса было человеческое тело. Чтобы вакцина не погибла, врачам приходилось выстраивать непрерывный живой конвейер. Каждую неделю нужно было прививать нового ребенка, ждать, пока на его плече созреет правильный пузырек, брать из него каплю лимфы и колоть следующего.

Если наступит зима, дороги занесет или цепочка детей прервется — «живой огонь» погаснет. Вакцина исчезнет, и всю работу придется начинать с нуля, отправляя курьера за сотни верст за новым штаммом.

Я записал и это, и рука моя сама подчеркнула слово «зимой».

На дворе стоял ноябрь. Вывод напрашивался сам, и я проговорил его вслух, чтобы проверить на Робеке.

— Выходит, до весны мне не прививать город. До весны мне имеет смысл только выучиться прививать. Один двор, одна слобода. В таком духе, верно?

— Выходит так, — кивнул Робек. — И скажу вам, это самое умное, что вы могли придумать. Кто начинает широко, тот широко и ошибается.

— Тогда двигаемся дальше. Следующая тема, — проговорил я. — Учёт.

— Реестр. — Он произнёс это слово с удовольствием. — Кому, когда, с чьего плеча. Без реестра вы через год не докажете, что дитя привито, и привьёте его вторично. И, что важнее, не сыщете, где цепь порвалась. Реестр в этом деле половина медицины.

— Реестр будет вести Никитин. У него рука верная и терпение железное.

— Годится. Теперь спрашивайте главное. Вы ведь до него ещё не дошли.

Я поднял глаза от тетради. Робек глядел на меня и ждал.

— Люди, — сказал я.

— Люди, — вздохнул он. — Понимаю, к чему вы клоните. Работать с людьми будет трудно. Материю добыть можно. Цепь вести можно. А вот заставить мать подставить дитя под ланцет нельзя никакими силами. Уговаривать бесполезно. Мне на Камчатке болтали, что я ворожу коровьей кровью. Учёные мужи в столицах писали то же самое, только по-латыни.

— И что делали вы? — поинтересовался я. Мне всерьёз хотелось обучиться у этого человека.