Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— А так, что человек он в определённых кругах известный и уважаемый. Изобретатель. Привилегии имеет, и не одну, и часть из них честные. Голова, говорят, светлая, руки золотые, разговор приятнейший. — Жадовский скосил на меня глаз. — Огорчены?

Огорчён я не был. Я был озадачен, и озадачен крепко. С проходимцем всё было бы просто. Уважаемый человек с настоящими привилегиями в эту картину не влезал никак.

— Дальше, — попросил я.

— Дальше новость вторая, и она хуже первой. Бумага его апрельская, сколько я сумел вызнать, подлинная. Он весной вправду подавал прошение. — Жадовский выдержал паузу. — Прошение на слуховой рожок для тугоухих. И писано то прошение было широко. Снаряд для передачи звука посредством полой трубы. Каково?

Я остановился посреди улицы.

Вот оно что. Никто ничего не подделывал. Рожок для глухих вещь старая, известная, таких прошений подают по дюжине в год. А написано широко, и в эту ширину при желании влезает что угодно. Хоть рожок, хоть моя трубка, хоть печная труба.

Выходит, изобретения разные, но спорить всё равно придётся.

— Он теперь заявляет, что моя трубка есть частный случай его изобретения, — медленно сказал я.

— Говорят, именно так и заявляет. — Жадовский глядел на меня с живейшим любопытством. — И опровергнуть это, заметьте, будет трудно. Бумага не лжёт. Дата не лжёт. Лжёт разве что правильность чтения этого дела. — Он склонил голову набок. — И вот вам вопрос от меня лично, задаром. Отчего человек, писавший весной про глухих, к ноябрю вдруг вспомнил про грудь? Кто ему подсказал, что тут есть что взять?

Ну как же… Конечно же Красовский. Имя это встало у меня в голове само, прежде всякого рассуждения. Труха под чужим клеймом, свидетельство на Гагину, теперь протест. Три удара за одну осень, и всякий раз чужими руками.

Вслух я этого не сказал. Жадовский поглядел на моё лицо и усмехнулся так, что стало ясно, он уже всё прочёл сам.

— Вижу, версия у вас уже есть. Не стану мешать. — Он приподнял шляпу. — Знаете, Михайло Алексеич, я с вами уже несколько месяцев общаюсь. И всё это время я наперёд знал, чем кончится всякая ваша история. А нынче, впервые, не знаю. Такого удовольствия я себе испортить не позволю. Оттого не прощаюсь. Буду с интересом наблюдать за вашей борьбой!

Он сел в карету, ждавшую, разумеется, за углом, и укатил.

Я стоял со стопкой листков под мышкой, и думал о том, что даже не спросил, откуда он узнал про печатню.

А, ну да. Глаза и уши по всем канцеляриям. Спрашивать бессмысленно, обижаться глупо, а пользоваться таким человеком…

Да. Пожалуй, можно.

* * *

Вечером я сел за письма.

Первым ушёл запрос Робеку, короткий и сухой, как он и велел.

«Прошу подтвердить письменно, что в июле сего года вы держали в руках снаряд для выслушивания груди работы лекаря Салтыкова и брали его для проверки».

Число, подпись.

Гришка снёс пакет на ночь глядя.

Потом я поднялся к Готье. Хотел немного передохнуть, а общение с учителем всегда мне в этом помогало. Ему я часто рассказывал о своих достижениях и получал дельные советы.

Тот сидел при свече, с книгой, и дверь отворил на первый стук.

— Лука Осипович, я с новостью. Книга моя безымянная получила первую главу.

— Вот как. И о чём же она?

— О том, чего делать нельзя. Никогда и никому.

Другими словами, глава была о противопоказаниях.

Готье подумал, кивнул и поглядел на меня поверх очков.

— Начинать с запретов. — Он прищурился. — Знаете, сударь, так строят фехтовальные школы. Сперва учат, куда не подставляться, а уж после, куда колоть. Дурного в таком порядке нет.

Что и требовалось доказать. Я не ошибся, и Готье считал точно так же

Я спустился к себе, и спать бы мне лечь, а я вместо этого снова достал протест. Захотелось перечитать его ещё раз, уже спокойно. Днём бумага жалит, а к ночи из неё проступает почерк написавшего.

Свеча горела ровно. Я читал медленно, строку за строкой.

И на третьей строке остановился.

Перечитал. Потом ещё раз, медленно, чуть ли не по слогам.

Поднялся, достал из ящика стола своё печатное наставление, то самое, что идёт с каждым футляром, и положил оба листа рядом. Поднёс свечу ближе.

Вот значит как…

Ошибки не было. Я проверил слово за словом, как проверяют дозу яда, и ошибки не было!

Вот теперь я понял про господина Шамшева одну вещь. Простую, ясную и такую, от которой вся завтрашняя война поворачивалась другим боком.

Жадовский ошибался, и барон ошибался вместе с ним.

А хуже всего, что до этой самой минуты ошибался и я.

Всё не то, чем кажется.

Глава 11

Зародилась у меня мысль, что Шамшев никого не обманывал. Что на самом деле он не пытался украсть моё изобретение.

А потому я приступил к изучению документов.

Два листа лежали передо мной рядом.

Слева протест господина Шамшева, полный, со всеми доводами. Справа моё печатное наставление, то самое, что вкладывается в каждый футляр с трубкой.

В протесте стояло. «Снаряд для выслушивания груди, приставя один конец к груди больного, другим же к уху».

В наставлении моём стояло. «Снаряд для выслушивания груди. Приставить один конец к груди больного, другим же к уху».

Слово в слово.

Дальше пошло то же самое. Где протест описывал трубку, там он описывал её моими оборотами, в моём порядке, с моими словечками. А наставление моё отдельно не продаётся, оно всегда идёт в футляре, рядом с трубкой. Стало быть, писавший держал мою трубку в руках и наставление выучил наизусть.

Вор. Так я подумал изначально. Вор, да ещё прилежный. Но всё оказалось совсем не так, как я полагал.

Мне бы на этом остановиться и лечь спать. Но у меня появилась мысль. Понимание того, что на самом деле происходит. Теперь я был уверен, что все мы ошибаемся и рискуем ввязаться в конфликт, в котором разом проиграю и я, и барон Бутурлин и все, кто был связан с моим изобретением.

Нужно убедиться. Изучить все документы подробнее, чтобы подтвердить мою догадку.

Протест был толстый, листов на шесть, и я со злости стал читать его весь, до последней страницы.

На последней странице было подшито приложение.

«Список с прошения, поданного в апреле сего года».

То самое