Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

Посреди комнаты на стуле сидела Лиля. Зарёванная, голова в плечи, взгляд в пол. Рядом с ней — её отец, Сергей Петрович. И рядом — ещё один. Сергей. Дядя Лили. КГБ. Я его помнил с её дня рождения. Ну ясно — через него и вычислили, где живу.

Сердце кольнуло. Спалились, что кувыркались на даче. Папа пришёл на разборки. Вот только зачем подключать тяжёлую артиллерию в виде дяди? Если он здесь — значит, хотят уничтожить тихо. Без протокола.

— Здравствуйте, — сказал я.

Петрович подорвался со стула. Кулаки сжаты, лицо багровое.

— Ты что сделал, скотина?! — голос сорвался на визг. — Ей шестнадцать лет! В школе был медосмотр — нам позвонили! Лиля не девочка! И она сказала, что это ты!

Вот это да. Я даже растерялся.

Мать прижала руку к сердцу. Бабушка пошатнулась, схватилась за косяк. На меня смотрели как на приговорённого. Внутри на секунду вспыхнула паника — та самая, подростковая, пахомовская.

Семьдесят шесть лет жизни дают одно бесценное умение: в момент, когда всё летит в пропасть, не лететь вместе с ним. Остановиться. Смотреть. Думать.

Я посмотрел на Лилю. Она не поднимала глаз. Руки сложены на коленях. Плечи опущены. Человек, который говорит правду и защищает свою честь, так не сидит. Человек, который врёт и ждёт, когда его раскроют, — сидит именно так.

Я не был первым. Это я знал точно. Значит, я — громоотвод. Удобный Пахомов. На него свалить — и концы в воду.

Значит, всё серьёзно. Но почему пришли сюда, а не в милицию? Хотят закрыть по-тихому?

— Это статья, — сказал дядя Сергей. Тихо. Почти вежливо. От этого было ещё страшнее. — Ты понимаешь, щегол, что ты наделал? Это срок.

Видно, что кипит. Но сдерживается. Его глаза сканировали меня ровно — без злобы, без эмоций. Профессионально. Я понимал: этот человек опасен. И злить его сейчас — не самая умная идея.

— Лиля, — сказал я спокойно, игнорируя дядю. — Посмотри на меня.

Она не шевельнулась.

— Лиля. Посмотри на меня.

Тишина.

— А что ей на тебя смотреть?! — взорвался Петрович. — Сказано — ты! Значит, ты! Урод!

Он вскочил и замахнулся. Рефлекс сработал раньше мысли — я отвёл руку и жёстко толкнул его в грудь. Петрович не ожидал сопротивления и рухнул на диван, хватая ртом воздух.

И в ту же секунду — резкая вспышка боли в солнечном сплетении. Я даже не увидел замаха. Просто — удар. Профессиональный, точный, без лишних движений. Воздух выгорел из лёгких мгновенно. Я сложился пополам и упал на колени. Перед глазами поплыло. Где-то далеко кричала мать. Что-то разбилось — кажется, бабушка выронила стакан.

Дядя Сергей стоял надо мной и заносил кулак для второго.

Краем глаза я увидел тень — мать повисла у него на руке.

— Не бейте его!

Лиля сорвалась с места. Повисла на второй руке, закрывая меня собой.

— Это не он! Папа, дядя Серёжа — это не он!

Она заревела. Не красиво — некрасиво, взахлёб, с соплями и размазанной тушью. Дядя замер. Петрович медленно поднялся с дивана и смотрел на дочь как на сумасшедшую.

— Что ты несёшь? — прохрипел он. — Ты же сама сказала…

— Я испугалась! — Лиля сползла на пол рядом со мной. — Я боялась, что вы узнаете про Димку! Это было ещё летом, до его армии!

Тишина, наступившая в комнате, была тяжелее, чем удар под дых.

— Какого Димку? — голос Петровича стал тихим.

— Дима. Сын Николая Фёдоровича. С работы твоей. Он приехал в отпуск в июле… Мы… я не хотела, но… А потом медосмотр, и я испугалась, и я сказала, что это Игорь, потому что Диму нельзя, ты же понимаешь, папа, нельзя, это же твой начальник…

Лиля говорила и говорила, и каждое слово падало в комнату как камень в воду. Петрович не шевелился. Только лицо менялось — багровое стало серым, потом почти белым. Я смотрел на него и понимал: для этого человека сейчас рушится всё. Не просто семья. Карьера. Вся выстроенная за годы лестница. Идти к начальнику с обвинением, что его сын обрюхатил твою дочь-школьницу — это конец всему. Именно поэтому он пришёл сюда: в милиции всё стало бы официальным, а тут он надеялся решить тихо. Придавить Пахомова и закрыть вопрос. Не вышло.

Я пытался вдохнуть, чувствуя, как воздух медленно возвращается в лёгкие. Бок болел. Колени на полу были холодными.

Дядя Сергей смотрел на меня. Не с сочувствием. Не с извинением. Просто смотрел.

Рыло у меня тоже было в пуху. И это надо признать, хотя бы самому себе.

Я встретился с ним глазами. Мне хотелось сказать ему, что я запомню этот удар. Но я не сказал. Демонстрировать офицеру КГБ злость — значит показывать карты. Он что-то увидел в моих глазах. И только усмехнулся.

— Пошли, — бросил он Петровичу.

Петрович встал. Он двигался как старик — медленно, тяжело. Весь его пафос испарился. Лиля шла сама. У двери она на секунду остановилась. Обернулась. Посмотрела на меня. Что-то в этом взгляде было — облегчение, что ли. Как будто она всё лето несла тяжесть и наконец поставила её на землю.

Дверь закрылась. Снизу взревел мотор. Чёрная «Волга» исчезла в темноте.

Мать бросилась ко мне. Я мягко остановил её.

— Ма. Всё нормально. Я сам виноват. Я был с ней. Не сегодня — раньше. Она шестнадцать, я знал. Так что — сам.

Мать смотрела на меня с тем выражением, которое бывает, когда ребёнок вдруг говорит как взрослый — и это одновременно хорошо и как-то неправильно. Как будто ты ждал этого момента — а он пришёл не вовремя и совсем не так.

— Но они не имели права так приходить…

— Они родители, мама. Они имели право. Просто решили неправильно.

Она молчала. Я смотрел на неё.

«Да, мама. Сын уже вырос. Просто ты не заметила».

Я прошёл в ванную и закрыл за собой дверь. Первый раз за этот вечер — закрытая дверь. Тишина. Только моя.

Включил воду. Встал под холодную — горячей ждать не было сил. Потом горячая пошла, и я просто стоял. Нужно было смыть с себя этот день. Тренировку. Кровь на снегу у кинотеатра. Удар под дых от дяди Серёжи. Взгляд Лили у двери. И эту правду — грязную, простую, которую она держала всё