Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

это иногда печалило. Как и воспоминания о том, как, когда всё только начиналось, многие дети моих коллег в клинике, да и несколько медиков оттуда, собрались в одночасье и пересекли границу. Оставили Родину.

Здесь таких не было.

Начались песни. И на лицах зрителей, таких разных, начали появляться очень похожие, почти одинаковые улыбки.

Советская эстрада тридцатых причудливо для меня, но вполне привычно для здешних, переплеталась с национальными мотивами и ритмами. А Абрам Яковлевич, сидевший за невесть откуда взявшемся в актовом зале пианино, уверенно подхватывал незнакомые ему, но родные для других, мелодии, пусть и выдавая их в несколько неожиданных аранжировках, где отчётливо слышались немецкая вечная классика и не менее вечные «семь сорок» и «Хава нагила», или что-то в этом роде. Но получалось как-то удивительно мило и душевно.

Я, ещё когда ко второму концерту готовились, избегая тревожных и нежелательных мелодий и ритмов зарубежных эстрады и более серьёзных произведений, вспоминал читанные мной раньше книжки про тех, кому «повезло» попасть в своё или чужое прошлое. Там, помнится, через одного герои начинали «писать» песни, снимать прорывные киноленты. Некоторые и разговорного жанра не чурались, выступая на сцене. Вспомнился и чудесный фильм из детства, где по заданию дорвавшегося до реальной власти управдома один жулик внедрял в Московии шестнадцатого века всякие «тили-тили» и прочие «трали-вали». Наверное, мог и я блеснуть чем-то подобным. Но вот только ни голоса, ни талантов в этом направлении у меня тоже не было, и публичных выступлений я сроду не любил, если только не в составе вооружённой группы. Поэтому советская эстрада сорок первого осталась без неожиданных новинок. Но всем, судя по счастливым лицам, хватало и этого.

Неожиданно заглушив фортепиано, зазвенели струны, раздались звуки бубнов. Со скрипом сдвинулись стулья и лавки — «ходячие» помогали «сидячим», до которых ещё не дошли ноги с протезного цеха. А на центр импровизированной танцплощадки вышел сержант Джураев. Парни, его земляки, выдавали что-то неописуемое, двое на приличного размера круглых бубнах, один — на чём-то вроде домры с длинным грифом, по которому летали его лёгкие пальцы. «Дутар, товарищ командир! Я его с собой привёз!» — восхитилась старая память, выдав образ младшего лейтенанта Сагдуллаева.

Абрам Яковлевич как-то удивительно лаконично вплёл звуки пианино в этот яркий национальный юго-восточный колорит, а Эсфирь Израилевна резко обернулась к новой инструментальной группе, вздымая руки, как самая натуральная ведьма.

Вряд ли у джигитов было принято подчиняться женщинам, но тут, видимо, опять какое-то чудо произошло. И, повинуясь уверенным взмахам дирижёрской палочки, земляки Джураева снизили темп до приемлемого. Парни из аулов или кишлаков, вряд ли имевшие хоть какое-то понятие о всяких терциях, четвертях, осьмушках и прочих пиццикато, повиновались концертмейстеру-еврейке. Прав был комэск Титаренко — музыка вечна.

Об этом у нас с четой Ройзманов был отдельный разговор, как раз после установочной беседы с киношными деятелями искусств, которые поведали, что плёнки у них не так много, чтобы рассчитывать на кучу дублей. Да и актовый зал госпиталя был не съёмочной площадкой, чтобы каждый раз вскакивать и орать в блестящий жестяной рупор: «Стоп! Халтура! Заново!», и массовка наша почти поголовно предупреждена о съёмках не была. Но про громады гудевших и трещавших камер люди забывали, когда слышали голоса детей и звуки музыки. Магия кино, как она есть.

Но как бы то ни было, снять танец на протезе было нужно и с идеологической точки зрения, и с художественной, и ещё с каких-то других, наверное, о которых я не догадывался. Но идею режиссёров поддержал сразу — это своих собственных, «живых» ног, «выращенных» на аппаратах ЧКС-41 у нас пока не было. Зато липовых, на резиновом ходу — сколько угодно! Точнее, ровно двадцать три штуки, но этого точно должно было хватить для нескольких кадров будущей серии киножурнала о протезировании. Мы уже придумали отличную заставку для его начала: карандаш выводил буквы «СССР», а под ними слово «протезы». Камера отдалялась, и в кадре появлялся довольный, хоть и взволнованный Серёжа Хват, писавший тем самым карандашом. Зажатым в двух железных «пальцах».

Единственный риск был в том, что кто-нибудь из плясунов чересчур увлечётся и брякнется посреди съёмок, как тот летун на костылях в прошлый раз, и его снова придётся ловить могучей товарищу Плетнёвой. Но эта сцена нам категорически не подходила композиционно. Да и идейно тоже, наверное. Поэтому Ройзманам было строго наказано следить за ситуацией, не давая танцам перейти в пляски, особенно тогда, когда выходили ранбольные с неполным комплектом конечностей. И сейчас они оба отработали просто блестяще, снизив темп национального танца до допустимого. Джураев плыл над паркетом, улыбаясь счастливо, как светлое облако над Памиром или Фанскими горами. И не то, что не упал — даже не оступился ни разу. Фокин с Филипповым, операторы, поочерёдно выглядывали из-за камер, улыбаясь и поднимая вверх большие пальцы. Вот так, Мосфильм, знай наших, с «четырёхсотого»! С первого дубля!

О том, какие сцены оставить для первой серии, а какие пустить в следующие, режиссёры спорили до хрипоты вчера за обедом, ещё даже не видя их отснятыми. В этом времени, как я понял, воображение и фантазия работали куда лучше — не нужно было ни модной три-дэ визуализации, ни прочих компьютерных спецэффектов. Образ рождался в голове одного, он доносил его, не всегда культурными словами, до другого, иногда помогая себе жестами и карандашными набросками. И можно было быть стопроцентно уверенным в том, что на экране будет именно то, что задумано. Или ещё лучше. Я же со своей стороны всего один раз удивил искусственных деятелей, предложив ту самую связку «До» и «После» или «было — стало» для серии о протезировании. Вот операционный стол. Вот ампутация конечности. Вот культя на разных стадиях заживления. А вот — танцующий боец.

— Но ведь это же разные люди! — недоверчиво прищурился на меня Богданов.

— И чего? — удивился я. — Это же кино! Притом учебно-методическое. Мы достоверно передаём процесс операции, восстановления, заживления культи, изготовления и крепления протеза. А то, что ноги на разных кадрах разные — дело десятое. Главное, что длина культи одна. В ампутантах у нас, к сожалению, недостатка нет…

Нахмурились все. Но правоту мою признали. Как и то, что людям, лишившимся ног выше колена, будет совершенно плевать, кому именно ещё отняли ногу, и кому конкретно в кино приделали новую. Врачам тоже нет никакого дела до фамилий тех, кого они спасали. Главное, что точно такие же протезы начинали,