Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

как сообщил коротко Васин, уже начинали производиться в Куйбышеве-Самаре, Молотове-Перми и Свердловске-Екатеринбурге. Не говоря уже о Москве. И что Красная Армия уже начинала ставить на ноги тех, у кого их не было. А ещё пришлось торжественно пообещать каждому, даже тем, чьих лиц на кадрах не показывали, что в титрах непременно будут их имена, фамилии и звания. И подразделения, но только если поступит одобрение от органов. К этому условию все новоявленные звёзды экрана отнеслись с пониманием. А ещё пришлось уверенно пообещать Ройзманам, что все композиции, задействованные в киноленте, тоже будут указаны, данью уважения к авторам слов и музыки. Говорить музыкантам о том, что звук будут накладывать позже, и вряд ли именно тот, что собирались на всякий случай записать на концерте, мы не стали. Но, если я правильно понял киношников, здешние микрофоны пока не были готовы к тому, чтобы записи с них можно было использовать в кино сразу.

Когда Джураев отплясал, и стихла музыка его родных предгорий или откуда там он был родом, в глазах его стояли слёзы. И он поклонился, прижав ладонь к сердцу, сперва Сухорукову, потом Ненашеву с Мироновым, а потом и мне, стоявшему рядом с креслом Оксаны. Мы склонили головы в ответ. И улыбнулись одновременно, поддерживая, подбадривая его. Улыбнулся и он. А над залом зазвучала новая мелодия.

Под «Рио-Риту» площадка наполнилась парами. Там были и медики, и больные, и гости. Танцевали и дети, вызывая всё новые и новые улыбки взрослых. И только моя Окся смотрела на это без радости, безуспешно пряча печаль.

— Выше нос, радость моя, — шепнул я ей на ухо, склонившись.

— Конечно, выше. Как иначе-то? На табуретке же катаюсь, как дура, сидя, и не видно отсюда ни хрена, пока башку не задерёшь, — буркнула она.

— Как твоя Зина говорит, а ты не заелась ли лишку, мать? — хмыкнул я. — Резной дуб, бархат, позолота. Таких табуреток в Союзе ни у кого нету! Даже у товарища Орловой!

— Да плевать-то я с высокой колокольни хотела и на товарища Орлову, и всех прочих товарищей, — тоскливо протянула жена, тяжко вздохнув. — Вальс я, Вань, тот наш всё вспоминаю, первый. Единственный. Вот умом понимаю, что не последний он был, что швы снимут, что позволишь ты мне, мещанин и деспот, пешком ходить, без каталки этой бархатной. А всё ж таки…

— Выше нос, Оксана Пална! — загадочно, ну, как смог загадочно пообещал я.

— Тьфу ты, всё время забываю, что ты дважды контуженный, товарищ военврач второго ранга, — проворчала она. — И так-то всё не как у людей было, а нынче и вовсе не поймёшь тебя такого.

— Поймёшь. Это я тебе обещаю, — улыбнулся я, кладя руку ей на плечо. Она прижалась к ней щекой.

— И опять верю, чёрт красивый, — еле слышно отозвалась стальная военврач.

Но тут зазвучала новая мелодия.

Голосом-то я, может, похвастаться и не мог. Но вот слух какой-никакой у меня был, и музыку, услышанную хотя бы один раз, запомнить я мог. Тем более ту, которую слышал не единожды. Ту, которую ждал уже долго, и так же остро, как Оксана, про этот мой сюрприз ничего не знавшая.

Это был вальс «Моя любимая». Песню предложил, мудро и чуть грустновато улыбаясь, Абрам Яковлевич. Он сказал, что прочитал слова и ноты в каком-то журнале только в начале весны, но уверял, что это будет одна из лучших композиций этого «страшного года». Я снова с трудом удержал тогда вздох, зная, что страшных лет впереди ещё не один и не два. Но мелодия и слова мне и самому понравились. И, узнав первые ноты, я стронул с места бархатный трон моей королевы, выкатывая её чуть ближе. Она дёрнулась, вскинув на меня взволнованные глаза. Но я только успокаивающе моргнул.

Мелодия набирала силу. Проигрышей было три, и уже начинался второй.

— Вы позволите пригласить вас на тур вальса, Оксана? — Я коротко склонил голову, пожалуй, со стороны вполне будучи похожим на офицера. Царской, правда, армии.

— Боюсь, я нынче не танцую, — робко, еле слышно откликнулась она. Тратя зря считанные неоднократно, а теперь быстро уходившие ноты.

— Так, а ну не спорить с врачом! Вставай давай, — я протянул ей руку, выходя из опасного своей несвоевременностью образа.

Оксана неуверенно поднялась на ноги, глядя на меня широко распахнутыми глазами.

Я взял её правую кисть своей левой, а сам, придвинувшись ближе и чуть склонившись, бережно, осторожно усадил её на своё правое предплечье, поднимая над паркетом. И в серых озёрах, вслед за тревогой и страхом, вспыхнул детский восторг.

И запел хор.

Мы кружились над танцплощадкой. Я давно забыл про то, как дёрнуло было бок и спину. Блеск её глаз был таким ярким, что помнить о чём бы то ни было другом не оставалось никакой возможности. Струнные и пианино, а ещё неожиданно, но удачно подключившиеся к ним гармошки, аккордеон, бубен и дутар, не уступили бы самой известной и профессиональной филармонии. Песня уходившего на войну, на другую, но это было совершенно не важно, звучала над онемевшими зрителями, следившими не дыша за тем, как две ноги несли над паркетом двух людей, не сводивших глаз друг с друга. Таких одинаково серых, в которых так одинаково горели счастье и любовь. И плевать, что первый наш вальс оборвала сирена. И не важно, что и этого-то, второго по счёту, но первого в нашей семейной жизни, могло бы не получиться, как и всей семейной жизни, случись что-то чуть иначе в небе над Вязьмой или на земле Тамбова. Эти несколько драгоценных, нет!, бесценных минут были только нашими.

Вальс отзвучал. И «четырёхсотый» заревел, в прямом смысле слова взорвался криками и аплодисментами. И очень во многих глазах стояли слёзы.

А потом с улицы короткими очередями застучали пулемёты, мгновенно и безжалостно-резко оборвав восторженные крики.

Вслед за этим грянул взрыв такой силы, что с потолка опять посыпалась извёстка, а совсем рядом с нами рухнул здоровенный кусок штукатурки, прямо с обрешёткой из серой дранки.

Глава 14

Не уследили

— Вы — на пол! В коридор выходим один за другим, в два потока! Не толпиться!

Собственный голос я услышал будто со стороны, глухой, хриплый, но совершенно точно командирский. Врачи говорят таким, когда счёт идёт на секунды, и от сказанных ими