Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

разлилось холодное тепло — не согревающее, а лишь напоминающее о том, что организм получает энергию, но не удовольствие. Пальцы снова зачерпнули тушёнку, и движения стали механическими, как у автомата, который не чувствует вкуса.

Кеды сидел рядом, сжимая свой пакет, и его пальцы дрожали, когда он пытался открыть банку. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, и он смотрел на еду с таким видом, как будто перед ним была отрава, а не ужин. Губы его были сжаты, и кадык ходил вверх-вниз, когда он глотал слюну, пытаясь побороть отвращение. Пахло от него потом и страхом, и этот запах смешивался с запахом тушёнки, создавая густой, удушливый коктейль.

— Как это есть? — спросил Кеды, и голос его был тихим, с ноткой отчаяния, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие.

Романов поднял голову, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда. Смотрел на Кеды, на его дрожащие пальцы, на его бледное лицо, и вспоминал себя двадцать лет назад — такого же молодого, с таким же отвращением к холодной, жирной еде, с такой же тоской по горячему супу и свежему хлебу. Тогда он тоже не мог проглотить этот жир, не морщась. Теперь он ел, не чувствуя ничего.

— Просто, — сказал Романов, и голос его был ровным, без эмоций. — Закрываешь глаза и жуёшь. Не думаешь о вкусе. Думаешь о том, что это — энергия. Твоя жизнь — в этом пакете. Каждый кусок — на счету.

Кеды моргнул, и в его глазах мелькнула тень понимания. Пальцы его сжали ложку, и он зачерпнул холодную гречку, которая была сырой, с комками, которые хрустели на зубах. Поднёс ко рту, и его лицо исказилось, когда он прожевал — вкус был отвратительным, смесь сырой крупы и жира, который налипал на нёбо, как клей, и оставлял во рту металлический привкус. Сглотнул с усилием, и кадык его дёрнулся, как будто он глотал камень.

— Не могу, — сказал Кеды, и голос его дрогнул. — Это невозможно. Как это можно есть?

Романов смотрел на него, и в его взгляде не было жалости — только факт, как запись в отчёте. Знал, что этот момент наступает у всех, и что его нужно пережить, как переживают боль.

— Сможешь, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Или умрёшь с голоду. Выбор простой. Ты ешь то, что есть, и ты жив. Ты не ешь — ты умираешь. Холодная еда — не враг. Она — топливо. Как бензин для машины. Ты не думаешь о вкусе бензина. Ты думаешь о том, что он двигает машину.

Кеды замолчал. Пальцы его сжали ложку, и он снова зачерпнул гречку, зажмурился, и проглотил с усилием. Второй раз — легче. Третий — он уже не морщился. Лицо его стало спокойным, и только лёгкая дрожь в пальцах выдавала усилие.

Бух сидел рядом, поджав ноги, и его пальцы двигались ровно, как по линейке. Перед ним лежал открытый блокнот — старый, с потёртым картонным переплётом, с пятнами от чернил и кофе, — и он записывал состав ИРП, вес, калорийность, количество порций. Запах бумаги и чернил смешивался с запахом еды, и этот коктейль был странным, почти сюрреалистичным, как будто война и бухгалтерия встретились в одном месте.

— Тушёнка — 300 граммов, — сказал Бух, не поднимая головы, и голос его был ровным, как у диктора. — Сухари — 200 граммов. Гречка — 100 граммов. Сахар — 50 граммов. Чай — 20 граммов. Итого — 670 граммов сухого веса. Калорийность — примерно 1500 калорий. Этого достаточно для поддержания жизни, но не для нормальной работы. Если мы будем расходовать больше энергии, чем потребляем, организм начнёт сжигать мышцы. Через неделю — слабость. Через две — потеря координации.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень одобрения. Бух был ценен не только как счётчик, но и как аналитик, который видел дальше ближайшей банки тушёнки.

— Хорошо, — сказал Романов. — Записывай. Это пригодится. Когда начнётся, мы будем распределять еду по норме. И мы будем знать, сколько у нас осталось.

Дед сидел на бревне, опираясь на палку, и его пальцы, кривые, с распухшими суставами, сжимали банку тушёнки. Ел медленно, с той же сосредоточенностью, с какой чистил автомат, — каждое движение было отработанным, как у человека, который делал это сотни раз. Запах старой кожи и мази, которой он втирал в колени, смешивался с запахом еды, и этот контраст был привычным, как запах пороха и глины.

— Бывало, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с кашлем, который разрывал тишину. — В Чечне мы ели холодное месяцами. Мясо — замороженное, хлеб — чёрствый, вода — из луж. Привыкаешь. Организм перестраивается. Главное — не думать о том, что ты ешь. Думать о том, что ты будешь делать после того, как поешь. Потому что война не ждёт, пока ты переваришь жир.

Кеды снова зачерпнул гречку, и теперь его лицо было спокойным, без гримасы. Жевал размеренно, как будто это было обычным делом, и в его движениях уже не было отвращения, только сосредоточенность.

— Степаныч, — сказал он, и голос его был ровным. — А если я привыкну к холодному, я перестану чувствовать вкус?

Романов повернул голову, и в его взгляде мелькнула тень усмешки — невесёлой, но человеческой.

— Привыкнешь, — сказал он. — Перестанешь замечать. Твои рецепторы притупятся. Еда станет просто топливом. И это — хорошо. Потому что если ты будешь думать о вкусе — ты будешь думать о доме. А дом — там, где тебя нет.

Тишина повисла в палатке. Слышно было только, как двадцать человек жуют холодную еду, как хрустят сухари, как чавкает жир, как где-то в углу кто-то кашляет. Запах тушёнки и сырой гречки смешивался с запахом пота и сырой ткани, и этот коктейль уже не казался странным — он стал частью их мира, их новой реальности, в которой не было места горячему супу или свежему хлебу.

Романов доел тушёнку. Банка была пустой, и жир остался на дне, смешанный с крошками сухарей. Вытер ложку о рукав, и ткань оставила на ней масляный след, который через минуту впитался в волокна. Положил банку в мусорный пакет, который Бух аккуратно сложил у входа, и почувствовал, как желудок начинает переваривать эту пищу — медленно, с усилием, как старый механизм, который привык к более качественному топливу.

Поднялся, чувствуя, как боль в левом колене отзывается привычной волной. Вышел из палатки, и холодный воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом глины и травы.