Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Романов поднял руку, указывая на каждого по очереди.

— Кеды — правая рука, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Ты будешь рядом со мной. Ты будешь моим голосом, когда меня не будет. Ты будешь моими глазами, когда я не вижу. Ты — моя тень.

Кеды выпрямился, и его пальцы перестали дрожать. Кивнул, и в его глазах было обещание.

— Бух — учёт, — продолжил Романов, поворачиваясь к нему. — Ты будешь считать всё. Патроны, еду, воду, бинты. Ты будешь знать, сколько у нас осталось, и когда нам нужно будет просить подвоз. Ты — наш порядок.

Бух поднял блокнот, и его пальцы открыли его на чистой странице. Кивнул, и в его взгляде была профессиональная сосредоточенность.

— Дед — мудрость, — сказал Романов, и голос его стал тише, но не потерял твёрдости. — Ты видел две войны. Ты знаешь, что бывает. Ты будешь говорить нам, когда мы ошибаемся. Ты — наш голос.

Дед поднял голову, и в его выцветших глазах мелькнула усмешка. Палка стукнула о землю, когда он переложил её с одной руки на другую.

— Очки — глаза, — закончил Романов. — Ты будешь смотреть. Ты будешь видеть врага до того, как он увидит нас. Ты — наш тепловизор.

Очки надел очки, и стёкла блеснули в свете светильника. Кивнул, и в его взгляде была холодная уверенность, как у хищной птицы, которая высматривает добычу.

Романов замолчал. Тишина стала плотнее, как глина, и в ней слышно было только дыхание пяти человек. Смотрел на них, на их лица, на их руки, на их глаза, и в груди поднималось что-то тёплое — не надежда, а уверенность, что они смогут.

— Я — командир, — сказал он, и голос его стал твёрже, как сталь. — Но я не буду вами командовать. Я буду вас вести. И я выведу вас живыми. Обещаю.

Слово «обещаю» повисло в воздухе, как клятва, как присяга, которую нельзя нарушить. Романов смотрел на них, и в его взгляде была та же холодная решимость, что и у инструктора, но с добавлением чего-то другого — ответственности, которая ложилась на плечи грузом, как бронежилет.

Протянул руку — ладонью вверх, пальцы разжаты. Кожа на ладони была шершавой, с мозолями, с въевшейся грязью под ногтями, которую не отмыть. Рука повисла в воздухе, ожидая.

Кеды смотрел на неё секунду, потом положил свою руку сверху. Пальцы его были тонкими, с длинными ногтями, и они дрожали, но не от страха — от решимости.

Бух поднял свою руку, и его пальцы, короткие, с обгрызенными ногтями, легли на руку Кеды. Не говорил ничего, но его взгляд был сосредоточенным, как на отчёте.

Дед помедлил. Кашель разорвал тишину, но он подавил его, и его пальцы, кривые, с распухшими суставами, легли на руку Буха. Вздохнул — хрипло, глубоко, как старый волк, который знает цену этому жесту.

Очки последним положил свою руку — длинные пальцы, с тонкими фалангами, которые привыкли держать бинокль, легли на руку Деда. Улыбнулся — коротко, беззвучно, и в его взгляде мелькнула искра, которая была редкостью.

Пять рук лежали одна на другой, как слои глины, которые срастаются в одно целое. Романов чувствовал тяжесть их рук, тепло их ладоней, которое передавалось через кожу, и в груди разливалось что-то, что он не чувствовал двадцать лет — братство, которое рождается не из крови, а из общей грязи.

— Отделение, — сказал Романов, и голос его был тихим, но твёрдым, как приказ. — Мы — одна земля. Одна глина. Одна кровь.

Руки разжались. Каждый убрал свою руку, но тепло осталось, как остаётся след от выстрела на мишени. Романов смотрел на них, и в его взгляде была уверенность, что они выживут.

Кеды выдохнул, и его лицо стало спокойным, без напряжения.

— Степаныч, — сказал он, и голос его был ровным. — Я с тобой. До конца.

Бух кивнул, и его пальцы сжали блокнот.

— Я буду считать, — сказал он. — И я буду записывать. Вы не умрёте от голода или от того, что забыли, где лежат патроны.

Дед кашлянул, и в его голосе появилась хриплая усмешка:

— Бывало, я видел, как разваливаются отделения. Но это — не развалится. Я знаю.

Очки поправил очки, и в его взгляде мелькнула холодная уверенность:

— Я буду смотреть. И я увижу их раньше, чем они увидят нас.

Романов кивнул. Встал, чувствуя, как боль в левом колене отзывается привычной волной. Обвёл их взглядом — четырёх человек, которые стали его семьёй в этом аду. И знал, что они готовы.

— Завтра — последний день на полигоне, — сказал он. — Послезавтра — передовая. Мы будем вместе. Мы будем держаться. И мы вернёмся.

Палатка погрузилась в тишину. Только шорох брезента и дыхание пяти человек. Романов лёг на спину, чувствуя, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань. Закрыл глаза, и в темноте зажглись белые пятна — тепловые сигнатуры, которые он видел на экране. Но теперь он знал, что его собственное пятно было серым, почти невидимым. Был не один.

Пальцы сжали край лежанки, и провалился в сон, слыша, как Кеды дышит ровно, как Бух переворачивает страницы блокнота, как Дед кашляет во сне, как Очки смотрит в темноту своими острыми глазами.

Отделение было сформировано. Они были одной землёй. Одной глиной. Одной кровью.

Глава 25. НОЧЬ ПЕРЕД ВЫЛЕТОМ

Темнота в казарме была густой, как глина, и давила на глаза, заставляя их привыкать к черноте, в которой не было ни единого проблеска. Дежурный светильник у входа погасили ещё в полночь, и теперь только редкие полосы лунного света, пробивавшиеся сквозь грязные стёкла, разгоняли тьму, оставляя на бетонном полу бледные, призрачные пятна. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом сырой ткани, оружейного масла, дешёвого табака и пота — запахами, которые уже стали привычными, как собственное дыхание, и не вызывали ни отвращения, ни удивления. Только тишина была другой — не той, что в палатке на полигоне, где ветер хлопал брезентом, а глухой, давящей, как перед обстрелом, когда земля замирает и ждёт первого разрыва.

Романов лежал на спине, чувствуя, как пружины матраса продавливаются под его весом, как тонкое одеяло натягивается на груди, не согревая, а лишь добавляя тяжесть. Глаза были открыты, но не видел потолка — только черноту, в которой угадывались контуры балок и трещин, которые он уже изучил за ночи, проведённые здесь. Пальцы сжимали край матраса, и ткань была влажной от пота, который выступал на ладонях, несмотря на холод.