Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Спрыгнул на землю. Ноги вязли в глине сразу, по щиколотку, и глина была холодной, скользкой, как жир, которая облепляла подошвы, делая каждый шаг тяжёлым, как по болоту. Грязь была серой, почти чёрной, смешанной с пеплом и копотью, которая въелась в землю, и запах её был густым, как кисель, — смесь сырости и гари.

Поднял голову. Садоводческое товарищество (СНТ) распахивалось перед ним серым, выжженным пространством, которое когда-то было жизнью, а теперь стало пустотой. Дома — разрушенные, обугленные, с обрушившимися крышами и пустыми глазницами окон, которые смотрели в небо, как черепа, лишённые глаз. Заборы — поваленные, с торчащими ржавыми прутьями, которые торчали из земли, как зубы старого зверя. Деревья — обгоревшие, с голыми сучьями, которые тянулись к серому небу, как руки, молящие о пощаде, и на них ещё висели обрывки листьев, почерневшие и скрученные. Всё было покрыто слоем сажи и копоти, и каждый предмет — остатки скамеек, детских площадок, теплиц — казался призраком того, чем он был когда-то.

Ветер дул с поля, неся с собой запах гари и сырой земли, и в этом запахе чувствовалось что-то древнее, первобытное — запах смерти, которая уже давно обосновалась здесь, как старый хозяин, который не уходит. Романов стоял на месте, в грязи, которая засасывала его ноги, и смотрел по сторонам. Ни души. Только ветер, который шуршал по обгоревшей траве, и где-то далеко — тот же гул артиллерии, как дыхание спящего зверя.

Остальные спрыгивали с грузовика один за другим. Кеды приземлился рядом, и его ноги тоже увязли в глине, и он покачнулся, пытаясь удержать равновесие. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, и он смотрел на разрушенные дома с тем же выражением, с каким смотрел на тепловизор в первый раз — смесь страха и неверия.

Бух спрыгнул следом, его блокнот был в руке, и пальцы его уже сжимали ручку, готовую записать первую строчку о новом месте. Оглянулся по сторонам, и в его взгляде была профессиональная оценка — как у бухгалтера, который видит новый склад и уже считает, сколько товара там поместится.

Дед спускался медленно, опираясь на палку, которая стучала по металлическому борту, и его дыхание было прерывистым, с кашлем, который он подавлял. Ноги его вязли в глине, и он опёрся на палку, чтобы не упасть, переводя дыхание. Глаза его, выцветшие голубые, обвели пространство с той же холодной оценкой, что и у Романова, и в них мелькнула тень узнавания — он видел такое уже дважды.

Очки спрыгнул последним, бесшумно, как кошка, и его бинокль уже был в руках, и он поднёс его к глазам, сканируя горизонт, крыши, лесополосу на востоке. Пальцы его двигались быстро, настраивая фокус, и он не говорил ничего, но его взгляд был острым, как лезвие.

Романов обвёл взглядом их всех — четырёх человек, которые стояли в грязи и смотрели на пустоту. Сделал шаг вперёд, и глина чавкнула под его ногой, оставляя глубокий след, который сразу начал заполняться водой.

— Это наш сектор, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Мы будем держать его.

Кеды смотрел на разрушенные дома, на обгоревшие деревья, на пустоту, которая окружала их со всех сторон. Пальцы его сжали автомат, и на лбу выступила испарина, которая смешивалась с грязью, оставляя разводы.

— Здесь же ничего нет, — сказал он, и голос его был тихим, с ноткой отчаяния, которое он пытался скрыть. — Где мы будем жить?

Романов повернулся к нему, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда. Поднял руку, указывая лопатой — которую он уже держал в другой руке, — на небольшой холм в центре сектора, поросший сухой травой и кустарником, который был единственным возвышением на этой серой, плоской земле.

— Там, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Под землёй. Мы будем рыть. Это — наша крепость.

Кеды перевёл взгляд на холм, и в его глазах мелькнула тень понимания. Кивнул, и его пальцы немного ослабили хватку.

Дед подошёл ближе, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину. Остановился, смотря на глину, которая была под ногами, серую, почти чёрную, с вкраплениями белого пепла. Палка стукнула о землю, и она вошла в глину на полпальца, оставляя чёткий след.

— Я рыл окопы в Чечне, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым. — Глина там была другая — красная, как кровь. Здесь — серая. Мёртвая.

Романов подошёл к нему, и его берцы увязли в глине, когда он остановился рядом. Смотрел на серую землю, которая тянулась до горизонта, и в его взгляде была та же холодная оценка, что и у Деда.

— Мёртвая — значит, не даст тепловую засветку, — сказал он, и голос его был ровным. — Мы — под землёй. Нас не видно.

Очки опустил бинокль, и его глаза, острые, даже сквозь стёкла очков, обвели пространство. Шагнул к Романову, и его голос был тихим, но уверенным:

— А если дрон?

Романов повернулся к нему, и в его взгляде была та же сталь.

— Термопончо, — сказал он. — Неподвижность. Грязь. Мы — часть земли. Если мы не движемся — нас не видят. Если мы прячем тепло — мы невидимы.

Бух подошёл ближе, и его блокнот был открыт, и он записывал что-то быстро, ровно, как по линейке. Поднял голову, и стёкла его очков блеснули в сером свете.

— Сколько времени на рытьё? — спросил он, и голос его был ровным, как у человека, который планирует логистику.

Романов смотрел на холм, на его склоны, на траву, которая росла на нём, сухая и жёсткая, как щетина. Вспомнил, как рыл траншеи на Кавказе — тогда у них было два дня, и они рыли в круглосуточном режиме, пока глина не стала их вторым домом.

— Четыре часа, — сказал он. — Нужно вырыть ниши на троих, блиндаж и ход сообщения. Глубина — три метра. Укрепления — доски, мешки с землёй. Потом — маскировка.

Кеды посмотрел на свои руки, на пальцы, которые уже начали покрываться грязью. Не был готов к этому — к рытью, к глине, к тому, что его домом станет яма в земле. Но кивнул, и в его глазах была решимость, которая пересиливала страх.

— Я — готов, — сказал он, и голос его был ровным, хотя в нём ещё дрожала неуверенность.

Романов кивнул. Повернулся к холму, и его пальцы сжали лопату, которая