Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Романов спустился последним, оставляя за спиной серый свет, который с каждой секундой становился тусклее, пока не превратился в серую, мутную пелену, которая едва проникала сквозь щели в брезенте. Ноги его коснулись дна — досок, которые были уложены на землю, и они прогнулись под его весом, скрипнув, как старые половицы. Рука нащупала стену — глина была холодной, влажной, с вкраплениями мелких камней, которые царапали кожу, оставляя на ней белые следы. Запах смазки усилился — это было масло, которым они пропитали доски, чтобы они не гнили, и его резкий, химический запах смешивался с запахом земли, создавая коктейль, который был одновременно отвратительным и успокаивающим, как запах старого дома, который уже не твой.

Осмотрел пространство. Блиндаж был небольшим, но достаточным для пятерых — метров семь в длину, три в ширину, с высотой, позволяющей сидеть выпрямившись, но не стоять. Стены были укреплены досками — старыми, с облупившейся краской, которые пахли сырой древесиной и ржавчиной, и они держали глину, не давая ей обвалиться. Пол был покрыт досками, которые лежали внахлёст, и между ними виднелись щели, из которых сочилась вода, мутная, холодная, которая собиралась в маленькие лужицы у стен. Потолок — брезент, натянутый на жерди, которые были вбиты в глину, и сверху он был засыпан землёй, которая приглушала звуки, делая пространство глухим, как бункер.

Ниши — четыре углубления в стенах, каждое в метр глубиной и полтора шириной, с наклоном, который уводил воду в стороны, не позволяя ей затекать внутрь. Высота ниш была рассчитана так, чтобы можно было сидеть, опираясь спиной на стену, или лежать на боку, поджав колени к груди. На дне каждой ниши — доски, которые были подняты над землёй на несколько сантиметров, и сверху — брезент, грубый, с въевшимся запахом земли, который пах так же, как и всё вокруг. В каждой нише лежал кусок термопончо — серебристая ткань, которая отражала свет, когда на неё падал луч, и которая была их единственной защитой от тепловизоров.

Пальцы провели по краю ниши — доски были шершавыми, с занозами, которые впивались в кожу, и глина за ними была влажной, но не мокрой, и Романов почувствовал, что они сделали правильно. Наклон был достаточным, чтобы вода не застаивалась, и если дождь пойдёт, она уйдёт в стороны, не заливая спальные места.

— Нормально, — сказал он, и голос его был глухим, приглушённым земляными стенами, которые поглощали звук, как вата. — Можно жить.

Кеды уже забился в свою нишу — крайнюю слева, которая была чуть уже остальных, потому что он копал её сам, и руки его дрожали от усталости. Сидел на досках, поджав колени к груди, и его лицо было бледным в полумраке, с тёмными кругами под глазами, которые выдавали бессонные ночи и страх, который он пытался скрыть. Пальцы его сжимали колени, и костяшки побелели от напряжения, когда он смотрел на Романова из полутьмы.

— Страшно, Степаныч, — сказал Кеды, и голос его был тихим, с ноткой отчаяния, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие.

Романов подошёл к его нише, остановился на расстоянии вытянутой руки, чувствуя, как воздух становится плотнее, как запах пота Кеды смешивается с запахом глины и смазки, создавая новый, липкий коктейль. Смотрел на его лицо, на его дрожащие пальцы, и в груди поднималось что-то — не жалость, а холодное понимание, которое приходило с опытом.

— Страшно — это хорошо, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась та же сталь, что и всегда. — Страх заставляет быть осторожным. Ты не умрёшь от страха — ты умрёшь от глупости. Если ты боишься — ты думаешь дважды. Если ты думаешь дважды — ты выживаешь.

Кеды моргнул, и в его глазах мелькнула тень понимания. Пальцы его немного ослабили хватку, и он выдохнул — медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своего страха.

Бух уже сидел в своей нише — второй справа, которая была самой аккуратной, с идеально ровными краями и досками, которые лежали строго параллельно. Держал блокнот на коленях, и его пальцы, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, которая оставляла на бумаге ровные линии. Свет от фонарика, который он зажёг, падал на его лицо, делая его старше, с глубокими тенями под глазами, но в его взгляде была сосредоточенность, которая не пропадала даже здесь.

— Я насчитал 12 квадратных метров, — сказал Бух, и голос его был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт. — На пятерых — достаточно. Каждая ниша — 1,5 квадратных метра, итого 6. Остальное — проход и хранение. Брезента — достаточно для маскировки, доски — тринадцать штук, гвозди — сорок семь.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень уважения. Бух был их цифрой, их порядком, который держал их в рамках, когда хаос пытался сожрать их.

— Бух, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась командная нотка. — Ты — наша цифра. Ты даёшь нам порядок. Если ты не считаешь — мы тонем.

Бух поднял голову, и стёкла его очков блеснули в свете фонарика. Взгляд его встретился с взглядом Романова, и в нём была та же холодная уверенность, что и у него.

— Я считаю, — сказал Бух, и голос его был твёрдым, как сталь. — И я записываю. Мы не потеряем ни одного патрона, ни одной капли воды.

Романов отошёл к следующей нише, где сидел Дед. Старик сидел на досках, опираясь спиной на глиняную стену, и его палка лежала рядом, прислонённая к краю ниши. Пальцы его, кривые, с распухшими суставами, сжимали банку с водой, и он пил мелкими глотками, как птица, экономя каждую каплю. Кашель разорвал тишину — сухой, с хрипом, который отразился от глиняных стен, затих, как эхо, и Дед подавил его, прижимая ладонь ко рту.

— Всё правильно, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием. — Наклон — как я сказал. Вода не затечёт. Будешь спать — не на животе. На спине или на боку. На животе дышишь громче — пар видно в тепловизор, даже через термопончо.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень благодарности. Дед был их мастером, их памятью, которая напоминала им о том, что война не меняется — меняются только люди.

— Спасибо, Дед, — сказал он, и голос его был тише, чем обычно, но в нём чувствовалась искренность.

Дед хмыкнул, и морщины у его рта углубились, превратив лицо в карту старых