Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

лежал рядом, оценивая ресурсы, как на складе. Дед, опираясь на палку, направился к ближайшему разрушенному дому, и его сапоги чавкали в глине, оставляя глубокие следы. Очки поднялся на возвышение, и его бинокль уже был в руках, и он сканировал горизонт, проверяя небо на наличие точек.

Романов копал. Лопата входила в глину с ритмичным звуком, и каждый удар отдавался в теле, как пульс. Глина была сырой, тяжёлой, и она липла к лезвию, как клей, и ему приходилось стряхивать её, чтобы продолжать. Пот стекал по спине, смешиваясь с грязью, и форма прилипала к коже, как вторая кожа, холодная и влажная. Запах глины смешивался с запахом пота и железа, и в этом коктейле было что-то первобытное, как будто он возвращался к истокам, к земле, из которой все вышли.

Через час боль в мышцах стала привычной, как дыхание. Руки дрожали от напряжения, и лопата казалась тяжелее, чем вначале, но он не останавливался. Смотрел на яму, которая углублялась, и её стенки были неровными, но Дед уже подошёл, осмотрел их, и его голос был одобрительным:

— Хорошо. Стенки — под углом. Не обвалится.

Романов остановился на секунду, опираясь на лопату, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, как пот стекает по лицу, смешиваясь с грязью, как дыхание становится частым, но ровным. Смотрел на Кеды, который копал рядом, и его руки дрожали, но он не останавливался.

— Степаныч, — сказал Кеды, и голос его был прерывистым от усталости. — У меня руки болят. Я не могу больше.

Романов повернулся к нему, и в его взгляде была та же сталь, что и всегда, но в ней появилась нотка тепла, как у командира, который знает, когда нужно остановить или когда нужно продолжать.

— Боль — это хорошо, — сказал он, и голос его был ровным, но с лёгкой хрипотцой от усталости. — Боль — значит, ты жив. Не останавливайся. Если остановишься — не начнёшь снова.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали лопату с новой силой. Лезвие вошло в глину, и грязь полетела в стороны, и он копал, не останавливаясь, как будто его тело нашло второе дыхание.

Дед вернулся через час, с мешком, в котором лежали доски и ржавые гвозди. Лицо его было покрыто слоем сажи, и он кашлял, когда подошёл к яме. Палка стукнула о край, и он посмотрел вниз, оценивая работу.

— В Чечне я рыл за сутки, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием. — Здесь — глина мягче. Через два часа будет готово, если не останавливаться.

Романов поднял голову, и в его взгляде мелькнула тень уважения. Знал, что Дед — их мастер, их голос, который напоминает им о том, что они могут больше, чем думают.

— Дед, — сказал он, и голос его был ровным, но с ноткой командной уверенности. — Ты — наш мастер. Командуй процессом. Скажи, где и как укрепить стены.

Дед кивнул, и в его выцветших глазах мелькнула искра, которая была редкостью в этом месте. Спустился в яму, опираясь на палку, и его пальцы, кривые, с распухшими суставами, коснулись глины, оценивая её плотность.

— Здесь — доски поперёк, — сказал он, указывая на стену. — Через каждые полметра. Жерди — вдоль. Потом — брезент и земля сверху. Ниши для сна — копать под углом, чтобы вода не затекала.

Романов кивнул, и его лопата снова вошла в глину. Кеды копал рядом, и его дыхание было частым, но ровным. Бух спустился в яму с досками, и его пальцы уже начинали крепить их к стенам, как будто он собирал мебель по инструкции. Очки стоял на возвышении, и его голос доносился сверху:

— Чисто. Небо пустое. Но не расслабляйтесь.

Романов не останавливался. Глина летела в стороны, и яма углублялась, становилась шире. Вспомнил, как на Кавказе они рыли окопы под обстрелом — тогда было страшно, и каждый звук казался началом атаки. Теперь было тихо, но эта тишина была тяжелее выстрелов, потому что она могла лопнуть в любой момент.

Через два часа блиндаж был готов. Стены были укреплены досками, и пахло от них сырой древесиной и ржавчиной, смешанной с запахом глины. Сверху — брезент, который был засыпан землёй, и он выглядел как часть холма, как кусок земли, который не отличался от остального. Внутри — ниши для сна, каждая глубиной в метр, шириной в полтора, копаные под углом, чтобы вода не затекала. На полу — доски, которые лежали на земле, отделяя их от сырой глины.

Романов стоял у входа, чувствуя, как боль в мышцах пульсирует, как руки дрожат от усталости, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью. Смотрел на блиндаж, который они построили, на его стены, на ниши, на брезент сверху, и в груди поднималось что-то — не гордость, а холодное удовлетворение, которое приходит, когда ты делаешь то, что должен.

— Мы — под землёй, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась уверенность. — Нас не видно.

Кеды стоял рядом, его лицо было вымазано грязью, но в его глазах был свет, который не гас.

— Мы сделали это, Степаныч, — сказал он, и голос его был прерывистым от усталости, но с ноткой гордости.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень уважения.

— Мы сделали, — сказал он. — Теперь — отдых. Завтра — укрепим периметр. Сегодня — мы в безопасности.

Смотрел на серое небо, которое начало темнеть, и знал, что завтра будет новый день — с новыми задачами, с новой грязью, с новой надеждой. Но сегодня они выжили.

Пальцы сжали лопату, и он опустил её на землю, чувствуя, как усталость отпускает мышцы, как боль в колене затихает. Смотрел на своих людей, которые уже начали рассредоточиваться по нишам, и знал, что они готовы.

Глава 29. НИШИ

Спуск в блиндаж занимал три ступени — неровных, вырубленных в глине, которые уходили вниз под углом, оставляя на подошвах липкие следы серой, влажной земли, смешанной с пеплом и мелким щебнем. Входное отверстие было узким, едва пропускающим одного человека, и свет, пробивавшийся сверху, падал на стены жёлтыми полосами, которые дрожали от ветра, колыхавшего брезент наверху. Запах сырой земли ударил в нос сразу — густой, плотный, как кисель, смешанный с запахом оружейной смазки, которая въелась в доски, и кислого пота, который уже начинал заполнять пространство, как невидимый газ, оседающий на коже и одежде. Воздух был влажным, тяжёлым, и каждый вдох давался с усилием, как