Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

— Бывало, — сказал он, и голос его стал мягче, почти задумчивым. — В Чечне я спал в таких нишах по три месяца. Земля — она как мать. Если ты с ней правильно, она тебя защитит. Если неправильно — закопает.

Очки занимал последнюю нишу — самую дальнюю, которая была чуть выше других, и оттуда открывался лучший обзор на вход. Сидел на досках, скрестив ноги, и его бинокль лежал на коленях, готовый к использованию. Глаза его, даже сквозь очки, были острыми, и он смотрел на входное отверстие, как хищная птица, которая ждёт добычу. Пальцы его были неподвижны, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив.

— Я вижу всё, — сказал Очки, и голос его был тихим, но уверенным. — Свет снаружи — серый, без вспышек. Дронов нет. Но они будут. Я скажу, когда.

Романов осмотрел каждую нишу, проверяя высоту, наклон, доски. Везде было одно и то же — метр глубины, полтора ширины, наклон в сторону, чтобы вода не затекала, доски на дне, брезент сверху. Всё было сделано правильно, как они учили на полигоне, как велел инструктор. Где-то за стенами, в толще глины, слышался далёкий гул — артиллерия, которая работала на пределе, и её звук был приглушённым, как дыхание спящего зверя.

Вернулся в свою нишу — среднюю, которая была чуть шире остальных, потому что он копал её сам, и он чувствовал себя в ней как в старой одежде, которая уже приняла форму его тела. Сел на доски, и они скрипнули под его весом, и он вытянул левую ногу, чувствуя, как боль в колене отдаётся привычной волной, как мышцы расслабляются, отпуская напряжение. Прислонился спиной к стене — глина была холодной, влажной, и она проступала сквозь ткань формы, оседая на коже, как иней.

— Всё по правилам, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом.

Тишина повисла в блиндаже, только звуки дыхания и редкие вздохи нарушали её. Кеды заворочался в своей нише, и доски скрипнули под ним. Бух перевернул страницу блокнота, и шорох бумаги разнёсся по пространству, как шелест шин по мокрому асфальту. Дед кашлянул — тихо, с хрипом, и затих. Очки не шевелился.

Романов закрыл глаза. Запах сырой земли и смазки заполнял ноздри, оседал на языке, как горечь. Чувствовал, как тело принимает форму ниши, как глина отдаёт холод, как брезент сверху приглушает звуки, делая мир глухим, далёким, как воспоминания.

Мысли текли медленно, как глина, которую месишь руками. Вспоминал 2003 год, когда он тоже спал в земле, в такой же нише, с таким же запахом сырости и пота. Тогда он был молодым, и небо было чистым, без дронов, и он думал, что это — война. Теперь он знал, что война — это когда небо гудит, жужжит и смотрит, а ты лежишь в грязи, прижавшись к земле, и боишься дышать.

Пальцы сжали край досок, и они были холодными, шершавыми, с занозами, которые впивались в кожу. Слышал, как Кеды дышит ровно, как Бух переворачивает страницы, как Дед кашляет во сне, как Очки смотрит в темноту.

Они были здесь. Они были живы. И завтра они будут смотреть на небо — серое, пустое, которое скоро станет другим. Но сегодня они были под землёй, в глине, которая была их матерью и защитой.

Глава 30. ПЕРВЫЙ ПОСТ

Бруствер из глины и бетонных обломков возвышался над траншеей на полтора метра, и его край был неровным, с вкраплениями битого кирпича и ржавых гвоздей, которые торчали из земли, как зубы старого зверя. Запах сырой глины смешивался с запахом гари и пороха, который доносился с поля, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая кровь. Серый свет падал сверху, разбиваясь на неровные полосы, которые ложились на землю, как призрачные дорожки, уходящие в пустоту. Ветер был слабым, но холодным, и он касался лица, оставляя на коже ощущение влажного холода, как от прикосновения мокрой ткани.

Романов стоял у входа в блиндаж, чувствуя, как глина давит на подошвы, как холод проступает сквозь ткань берцев, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, которая пульсирует в такт с сердцебиением. Смотрел на Очки, который уже вылез из ниши, сжимая в руках бинокль — старый, с потёртой кожей, с выцветшими ремнями, которые держались на честном слове, — и в его глазах была та же холодная сосредоточенность, что и всегда. Пальцы его, длинные, с тонкими фалангами, сжимали корпус бинокля, и костяшки побелели от напряжения, как у человека, который готовится к долгой работе.

— Ты — наши глаза, Очки, — сказал Романов, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь, которая резала тишину. — Смотри в небо. Слушай звуки. Любое жужжание — докладывай.

Очки кивнул, и в его взгляде мелькнула та же холодная уверенность, что и у Романова. Шагнул к брустверу, ступая бесшумно, как кошка, и его берцы не издавали ни звука, когда он поднимался по глиняным ступеням, которые были влажными, скользкими, и каждое движение было точным, как у человека, который делает это не в первый раз.

Бруствер встретил его запахом гари и сырой земли. Очки лёг на живот, чувствуя, как глина впивается в грудь через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Развернул термопончо — тонкое, серебристое, почти невесомое, — и оно легло на его тело, как вторая кожа, отражая тепловое излучение, прижимая его к земле, делая его частью фона, серым пятном на серой земле. Пальцы его провели по краям ткани, проверяя, чтобы она полностью покрывала его тело, и только голова осталась открытой, чтобы можно было смотреть в бинокль.

Поднял бинокль к глазам. Оптика была старой, с микроцарапинами на линзах, которые оставляли на изображении тонкие полосы, как следы дождя на стекле. Но он привык к ним, как привыкают к старой одежде, которая уже приняла форму тела. Серое небо распахнулось перед ним — бескрайнее, пустое, без единой точки, без единого движения. Облака плыли медленно, как корабли, и их тени ползли по полю, делая землю то светлее, то темнее, как будто кто-то переключал свет.

— Я вижу только серое небо, — сказал Очки, и голос его был тихим, но ровным, без эмоций. — Но я знаю — они там.

Романов стоял внизу, у входа в блиндаж, и его голос долетал сверху, приглушённый ветром:

— Не отвлекайся. Считай время. Жди. Тишина — не повод расслабляться.

Очки не ответил. Пальцы его сжали бинокль сильнее,