Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

— Артиллерия, — сказал он, и голос его был ровным, как дыхание. — Мы уже близко.

Слова повисли в воздухе, осели на брезенте, смешались с запахом солярки. Кеды сглотнул, и кадык его дёрнулся, как будто он глотал камень. Глаза его были широко открыты, и в них отражалась та же пустота, что и за бортом.

— Я боюсь, Степаныч, — сказал он, и голос его дрогнул, как струна, которую перетянули.

Романов смотрел на него, и в груди шевельнулось что-то — не жалость, а холодное понимание, которое приходит с годами. Знал этот страх — он был у каждого, кто впервые ехал на передовую, и он был у него самого двадцать лет назад. Но тогда не было дронов, и небо не смотрело на него сверху.

— Бояться нормально, — сказал Романов, и голос его стал твёрже, как сталь, которая не гнётся. — Главное — не паниковать. Ты — не один.

Кеды моргнул, и в его глазах мелькнула тень понимания. Кивнул, и его пальцы немного ослабили хватку — не до конца, но достаточно, чтобы кровь снова начала циркулировать в них.

Бух, сидевший напротив, поднял голову, и стёкла его очков блеснули в свете, пробивавшемся сквозь щели. В руках он держал блокнот, и его пальцы, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, готовую записать каждое слово.

— Степаныч, сколько километров до передовой? — спросил он, и голос его был ровным, как у бухгалтера, который уточняет данные.

Романов перевёл взгляд на Буха, и в его глазах мелькнула тень одобрения — этот человек даже в страхе искал цифры, и это было правильно.

— Километров двадцать, — сказал он. — Потом — пешком.

Бух записал это в блокнот, и его рука двигалась быстро, ровно, как по линейке. Но его пальцы дрожали — мелко, почти незаметно, — когда он поднимал голову.

— А если нас обстреляют по дороге? — спросил он, и в голосе его проскользнула нотка беспокойства, которую он пытался скрыть.

Романов покачал головой. Взгляд его снова ушёл в щель между досками, где проплывали обгоревшие деревья и пустые поля.

— Не обстреляют, — сказал он. — Слишком далеко. Здесь — только дроны.

Дед, сидевший на скамье с краю, поднял голову. Палка стукнула о деревянный пол, когда он переложил её с одной руки на другую. Кашель разорвал тишину, и он подавил его, прижимая ладонь ко рту.

— Дроны, — повторил он, и голос его был хриплым, с придыханием. — В моё время их не было. Только птицы. Настоящие.

Кеды смотрел на Романова, и его глаза были широко открыты, как у ребёнка, который услышал страшную сказку.

— Дроны? — переспросил он, и голос его дрогнул.

Романов смотрел на него, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда.

— Да, — сказал он. — Птички. Они уже смотрят на нас. Но мы — не светимся. Мы — в тени.

Очки, сидевший у противоположного борта, кивнул, и его пальцы скользнули к биноклю, проверяя его целостность. Глаза его, даже сквозь очки, были острыми, и он смотрел в щель, как будто видел то, что другие не замечали.

— Их слышно, — сказал он, и голос его был тихим, но уверенным. — Жужжание. Как комар, только громче. Но мы — не двигаемся. Мы — мёртвые для них.

Грузовик снова тряхнуло на ухабе, и металл скрипнул, как живой. Романов вжался спиной в борт, чувствуя, как холод проступает сквозь ткань, как боль в колене отдаётся глухой волной. Смотрел в щель, и в его взгляде была та же холодная решимость, что и у него внутри.

Поля сменялись лесополосами. Лесополосы — разрушенными домами, которые становились всё чаще, всё ближе. На одном из домов ещё висела вывеска, которую не разобрать, и окна были пустыми, как глазницы. На другом — обгоревший остов машины, который ржавел на обочине, и от него пахло гарью, даже когда они проезжали мимо.

Гул артиллерии становился громче, ближе. Романов чувствовал, как он проходит сквозь тело, как вибрация оседает в костях, как дыхание становится чаще, хотя он старался держать его ровным. Запах солярки смешивался с запахом гари, и этот новый запах — войны, близкой и настоящей, — был резче, чем любой другой.

Пальцы сжали цевьё АК-12, и металл был холодным, но привычным, как продолжение руки. Знал, что через час они будут на «перевалке» — в трёх-четырёх километрах от передовой, — и дальше пойдут пешком. Там, за горизонтом, ждала глина, траншеи и небо, которое гудит. Но пока они были в этом грузовике, в этой серой коробке, которая везла их к смерти или к жизни, и он должен был держать их спокойными.

— Двадцать минут, — сказал он, и голос его был ровным, как дыхание. — Потом — выходим. Проверьте снаряжение.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, но уже с меньшей силой. Бух закрыл блокнот, убрал его в вещмешок. Дед поправил палку, и его дыхание стало ровнее. Очки снял очки, протёр их о рукав, надел снова.

Романов посмотрел в щель. Небо было серым, без точек. Но знал, что точки скоро появятся. И знал, что они готовы.

Глава 27. СНТ

Грузовик затормозил с протяжным скрипом тормозов, и металл завыл, как раненый зверь, когда колёса увязли в глубокой глинистой колее, оставляя за собой тёмные борозды, которые медленно заполнялись мутной водой. Двигатель чихнул, заглох, и в наступившей тишине слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве и где-то вдалеке гудит артиллерия, превращая тишину в зыбкую, нестабильную субстанцию, которая может лопнуть в любой момент, как перетянутая струна.

Запах солярки и выхлопа смешивался с новым, резким запахом сырой земли, ржавчины и прелой листвы — густым, тягучим, как старая глина, который заполнял лёгкие, оседал на языке, оставляя металлический привкус, смешанный с горечью. Брезентовый тент откинули снаружи, и серый свет хлынул внутрь, ослепительный после полумрака, разгоняя тени, которые прятались в углах кузова. Запах гари стал сильнее — смесь обгоревшего дерева, пластика и чего-то сладковатого, что могло быть только органическим, — и он въедался в ноздри, как кислота.

Романов поднялся первым, чувствуя, как деревянная скамья отпускает его, как затекшие мышцы распрямляются с тупой болью, которая проходит по телу, как волна. АК-12 был прижат к груди, и его холодный металл касался ключицы через ткань формы, напоминая о своём присутствии. Шагнул к краю борта, и берцы стукнули о металл, издавая глухой,