Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

Один из стремянных метнулся к реке, вернувшись, напоил атамана и двух других, ошарашенных такой милостью татей.

— Сюда как попал?

— Сначала к донцам подался. Думал взбаламутить казаков. Прости за дерзкие слова, царь-батюшка, но ты сам повелел всё по правде сказывать.

— И что, взбаламутил?

— Куда там! Атаманы волками смотрят, каждый если не за саблю, то за ногайку хватается. Еле ноги унёс.

А ты как хотел? Прошли те времена, когда донцов можно было легко на бунт поднять. Не зря я все эти годы с казацкой старшиной работал. Теперь у каждого донского атамана на Руси либо поместье своё, либо в каком-нибудь прибыльном промысле доля есть. У иных уже и семьи там живут, сыновья в военных школах на офицеров учатся. Им со мной ссорится не с руки. Странно только, что объявившегося смутьяна не пришибли. Хотя Илейко всегда шустрый был.

— Шустрый, — словно прочитав мои мысли, зло процедил Лызлов. — Только лучше бы тебя на Дону прибили. Для тебя же лучше, — уточнил он.

— Это да, — согласился я с Матвеем. — Под Казань ты, Ильюша, со своей ватажкой напрасно пришёл.

— Так выхода иного не было, — пожал плечами тот. — В жигулях народишко совсем обнищал. Купчины по Волге скопом под хорошей охраной спускаются. Конные разъезды вдоль берега постоянно рыскают. И не подступишься. Вот я и предложил тихонечко лесами на север податься да здесь удачи попытать. Вот только добычу не по зубам ухватить решили, — сверкнул он глазом: — Кто ж знал…

— Тебе и так долго везло, — подвёл я итог разговору. — Все самозванцы и воры за свой разбой уже давно перед Господом ответ держат. Один ты такой остался. Так что, не обессудь. Завтра довезём тебя до Казани, воеводе под стражу сдадим. А он уж тебя самолично в Москву отправит; казни дожидаться. Осенью вернусь из Астрахани, прилюдно за все свои злодеяния и ответишь. А ватажников твоих прямо здесь повесим. Не хотели мирно жить, по заслугам и награда.

Вот только до Астрахани мне добраться было не суждено. Когда через две недели мы доплыли до Самары, там меня уже ждал гонец.

— Откуда? — выхватил я послание у встретившего меня на пристани гонца.

— Из Варшавы, бачка-царь, — прогорланил в ответ пожилой бородач. — Московский дворянин Фрол Татев тебе свой поклон шлёт.

Я похолодел, внезапно узнав гонца, с силой рванул печать с помятого свитка. Что такого важного могло случиться, что Фрол своего верного помощника, черкеса Азамата в дорогу снарядил? С Густавом вроде обговорено всё. Он в очередной поход на Валахию собирался.

— Может с королевичем, что случилось? — выдвинул предположение Грамотин, явно с трудом сдерживаясь, что бы не заглянуть через плечо.

— Случилось, — машинально ответил я, кусая губы. — Но там всё как договаривались. В Ригу Иван поехал, Задвинским герцогством управлять.

— Выходит всё же король? — сразу помрачнел дьяк. — Шведам войну объявил или у Бранденбургского маркграфа Прусское герцогство отобрать решил?

— Хуже. Он в Прагу скачет, — выдавил я из себя, мысленно чертыхаясь. — Вернее уже прискакал.

— Выходит война, государь?

— Война, — нехотя признал я. — На три года раньше, чем мы планировали война, — смятый свиток упал на бревенчатый помост причала. — Всё, что было задумано, псу под хвост.

— И что теперь, Фёдор Борисович, — испуганно захлопал глазами Никифор.

— Будем воевать, — развёл я руками. — Одно радует, что я Густава хорошо знаю. Иван Тарасьевич, посылай весточку в Истамбул. Нет у нас больше времени. Переходим к плану Б.

* * *

— Уезжаешь?

— Уезжаю, брате. Сподобил Господь, — Иван Романов размашисто перекрестился на висящую в красном углу икону, — государевой милости дождаться. Сам о присланной грамоте ведаешь. Вот, проститься зашёл.

— Милости от Годунова.

Иван не ответил, с сочувствием смотря на брата. Не простил. Так и не простил Филарет молодого царя, не смог укротить гордыню. Уже который год в Иркутске живёт, слово Божье местным тунгусам проповедуя, а при любом упоминании о Фёдоре зубами скрипит да брови хмурит. И ведь понимает, что одержав над Романовыми верх, Годунов к ним великую милость проявил. Небывалую. Иной бы весь род за измену и воровство под корень вырезал, лютой казнью от мала до велика казнил, ан нет. Тот же Филарет, пусть и посреди тайги в немыслимой глуши сидит, а всё же живой да ещё и в епископском чине. А сын его, Михайло, судя по редким весточкам, изредка доходящим сюда из Москвы, и вовсе, окончив посольскую школу, дьяком в приказе служит. Оно, конечно, о таком ещё лет десять назад и подумать было срамно, но те времена прошли. Главное живой и даже одну из родовых вотчин за собой сохранил.

— Чего молчишь, брате? — зло стукнул посохом по полу епископ. — Кланяться Федьке будешь?

— Если дозволит Господь до Москвы добраться, буду, — не стал лукавить Иван. — Ты же знаешь, Федя, — впервые за все эти годы назвал он брата его прошлым, светским именем, — что в твою свару с Годуновыми шибко лезть не хотел. А что в итоге? Сначала вместе с братом Василием в Пелыме, сидя на цепи, чуть Богу душу не отдал, теперь более десятка лет в этом медвежьем углу воеводой отмаялся. Устал я, Федя. Спокойно остаток своих дней, что мне Господь отмерил, дожить хочу. Никиту обнять, Ульяну утешить. А потому, нужно будет, в ноги Фёдору упаду и благодарить буду.

— Это за что же ты его благодарить удумал? — опешил Филарет.

— За то, что лютой казни не предал, когда мог. За то, что сына вместе с женой вслед за мной сюда не выслал. За вотчины, что в царскую казну не забрал, — Иван запнулся, почувствовав влагу в глазах и через силу добавил: — За то, что обратно вернуться позволил.

Романов смолк, задохнувшись сухим, болезненным кашлем, сунул руку под шубу, растирая грудь. Вот же лихоманка проклятущая! Который день продыху не даёт. А впереди долгий путь. Сдюжит ли? Сумеет ли выдержать эти тысячи вёрст бездорожья, что отделяют Иркутский острог от Москвы?

Больше всего Иван страшился ответа на этот вопрос. Столько всего перенести, пробиться сквозь тайгу к указанному царём месту, выстроить острог, выжить в стычках с туземцами, выдержать суровые зимы и умереть теперь, сжимая в руке государев указ о помиловании?

— Как ты, Иван? — Филарет, тут же забыв о разгоревшейся было ссоре, склонился над братом. — Опять прихватило?

— Ничего. Проходит уже.

— И как ты, хворый, в этакую даль ехать собираешься? Сгинешь же в пути. Выждать бы тебе, брате, покуда болезнь пройдёт. Сил набраться.

— Времени нет.