Запрещенный ритуал - 3 - Дина Зарубина

Люси и Крис тут же появились и дисциплинированно заняли места. Подслушивали, поросята.

— Эгина, пожалуйста, покажи гостям, где можно умыться. Всю грязь пузом собрали!

— Госпожа, да откуда у нас грязь? С пола есть можно! — обиделась Эгина.

Права, конечно, тут у нас, как в операционной. Со зла ляпнула.

— Приятного аппетита! — пропела Люси.

Не пропадать же ужину, если мы ждали волков и Синтию? Я стала ее расспрашивать, понравился ли ей дом. Отличный дом, и как она думает, проделать в стене между участками калитку не слишком дорого встанет? Не нужно будет даже на лицу выходить, прошла через сад и у нас.

— Да мы щас сами! — подскочил Ноэль.

Ульрих молча указал пальцем на стул и Ноэль сел обратно.

— Я не понял, вы что, поссорились? — жалобно спросил младший волк.

— Они не поссорились. Они развелись!

— Ой, — Ноэль посмотрел на нахохлившихся котов с сочувствием. — Да как же?

— За столом мы это обсуждать не будем, — отрезала я. — Вот запеченный лосось с брусничным соусом, кому добавки? А мясо на углях? Специально для вас сделала без лука! Утка с апельсинами и киви.

Синтия охотно подхватила кулинарную тему, и до конца ужина никаких острых тем больше не поднималось. Волки обсуждали экипировку для похода под гору. Выйти собрались завтра утром. Идти хотели все, но по жребию дома останется Морван, негоже женщин и детей одних оставлять, а дриад по умолчанию не мужик.

— Ну, мы пойдем к себе, — Синтия чмокнула меня в щеку. — У тебя великолепная кухарка. Надеюсь, ты помнишь, что жалость — половина любви?

— Что? При чем тут?

— Так моя мама всегда говорила. Не смог поразить отвагой или удалью, дави на жалость. Женщины же такие дуры!

Я хмыкнула. Синтию с мужьями поглотил плотный туман.

Эгина, напевая, начала убирать стола. Коты взялись за руки и встали плечом к плечу. У Вирра закушена губа, глаза отчаянные. Какой же он еще мальчик!

— Идемте. Только тихо, — предупредила я.

В детской горел ночник под голубым складчатым абажуром. Ветерок чуть колыхал легкие занавески, Файрон, сидя на полу, мурлыкал песенку, а дети сопели в кроватке.

— О боги, трое, — прошептал Вирр и опустился на колени у входа. Видно, ноги ослабли. — Небеса благословили нас!

Куш всхлипнул.

— Госпожа? — Файрон уже вскочил, напряженный, как тетива, перед кроваткой. Не сомневаюсь, дриад разорвал бы любого, кто осмелился дотронуться до детей.

— Не волнуйся, Фай, это всего-навсего отцы объявились, — насмешливо объяснила я. — Это Файрон, лучшая няня на свете. Фай, дай им обнюхать малышей, а то умрут сейчас. Нам в детской кошачьи трупы не нужны.

— Не знал, что ты можешь быть такой жестокой, — Куш вытер лицо.

— Я тоже не знала. Но за детей горло перегрызу. Они мои. Только вякните про ваши права!

Вирр застонал, опускаясь перед кроваткой на пол. Уткнулся лицом в одеяльце Шани и замер. Дриад смотрел настороженно.

— Фай, присмотришь тут, ладно? У меня дела в мастерской.

Я сбежала. Я же не железная. Смотреть вот на такое у меня сердце разрывается. И котов жалко, и деток, и себя. Не знаю, кого жальче. У них кошачья натура, а у меня-то человечья. Душа болит, и за грудиной колет. Неприятно.

Глава 20

Через два часа я прокралась по затихшему дому в детскую. Малышей пора была кормить, грудь отяжелела, по животу побежало молоко.

Вирр и Куш, обернувшись оцелотами, скрутились в клубок, откуда торчали три крошечных розовых носика.

— Не дают подойти, госпожа, — пожаловался Файрон и встряхнул распашонкой. — Рычат, шипят.

— Это у них шок и временное помешательство. Сейчас наведем порядок.

Куш зашипел, когда я протянула руку, но тут же прижал уши, получив по лбу.

— Хвост оторву! — Пообещала я, распуская шнуровку на груди.

Шани захныкала, она всегда была самой голодной. И жадной.

Куш обернулся и смотрел за кормлением с таким восторгом на лице, что мне стыдно стало. А Вирр вдруг схватил Рами за шкирку и попытался спрятаться в гнезде, которое свил себе дриад. Пришлось выкуривать, угрожая тапком[1].

— Дочь и два сына, — вытер слезы Куш. — Мы богаче царей, князей и султанов.

Вирр забился в угол и ворчал оттуда, сверкая глазами.

— Если бы Руш знал…

— Я буду очень признательна, если ты мне про него не будешь напоминать. Подержи Шани столбиком, чтоб срыгнула.

Фай подал мне Дани. Я видела, как трясутся руки у Куша, и мне хотелось провалиться сквозь землю. Для зверолюдов дети — свет жизни, смысл существования, а кошки прекрасные родители. И как мне теперь быть?

— Мы дадим клятвы. — Сказал Куш. — Станем твоими рабами. Только не лишай счастья видеть, как растут дети!

— Мне не нужны рабы!

— Прости! Умоляю, прости! Прости или убей!

— Я давно вас простила. Вы не можете бороться со своей натурой и не можете не подчиняться старшему.

— Мы откажемся от рода. В храме священный огонь выжжет в крови принадлежность к Токка, над нами не будет старшего, кроме тебя. Ты же приняла в свой род детей! Прими нас!

— Зачем мне это нужно? Вы не дети. У меня и так достаточно большая семья образовалась.

— Мы откажемся от ипостаси и станем зверями, будем охранять дом и сад!

— Да вы с ума сошли! — Ненавижу моральный шантаж и шантажистов. — И устраивать вас негде, все комнаты заняты!

— На чердаке, — вдруг сказал Файрон. — Самое кошачье место!

У, предатель!

* * *

Из узкой маленькой калитки в половину человеческого роста выскользнул мальчишка-послушник в серой рясе. Поправил веревочный пояс, корзинку на руке. И пошел чинно по улице. На него и внимания никто не обратил. Пройдя улицу, послушник оглянулся и ввинтился в щель между двумя домами. Взрослый на пройдет, а дети вовсю пользовались узким ходом. Не благопристойные, понятно, они толстые и одежда у них дорогая, а всякая голытьба. Туда и крупная собака не пролезла бы, а тощий послушник запросто.

Киран пошел в храм с голодухи, рассудив, что в хорошее место его не возьмут, а в плохое он и сам не пойдет. Не хотелось ему в банду, очутиться через пару лет на каторге или повиснуть на казенной веревке. Правосудие в Милограсе быстрое. Дома-то девять детей, мать надрывается, стирает, а папаша пьет. Хоть им легче будет без лишнего рта.

В храме кормят и крыша над головой есть. А еще книги! Роскошь необыкновенная! Киран читать обожал. Хоть и гоняли его «принеси-подай-вытри-подбери» целыми днями, а все же время оставалось прошмыгнуть в библиотеку, вдохнуть запах