Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III - Арон Родович

Женя выдохнул.

— Мы поедем в коробку, — сказал он. — Дверь закроется, охрана получит повод, и нас вынесут в мешках. Потом скажут, что мы сами полезли.

Катя повернула голову к воротам.

— У меня руки горят. Не могу ничего не делать.

Соня посмотрела на неё.

— Охрана тут тоже не первый день, — сказала она. — И ждёт, когда ты дашь им повод.

Ксюша коротко хмыкнула.

— Тебе удобно говорить людям, что они тупят, — сказала она. — Ты в этом прямо сияешь.

Соня не отвела взгляд.

— Мне удобно, когда получается положительный результат, — сказала она. — Я хочу, чтобы Роман был живой. Мне нужен живой детектив, а не красивый труп.

Женя молчал секунду, потом телефон на панели завибрировал. Он посмотрел на экран, и лицо у него в секунду стало старше.

— Отец, — отрезал он и моментально принял вызов.

Голос Александра Решетникова прошёл в салон тяжёлым тоном быстрым приказом.

— Уезжай.

— Отец, мы тут… — начал Женя.

— Слушай меня. Я оформил договор. Полезешь, всё сорвёшь. Потом я не вытащу никого, и ты будешь жить с этим.

Ксюша наклонилась ближе к телефону и тихо прошептала Жене.

— Он жив?

Женя выдохнул, кивнул ей, и сказал в трубку.

— Понял.

Звонок отключился.

Телефон у Кати завибрировал следом. Она посмотрела на экран и также быстро ответила, включив громкую связь.

— Папа!

Голос Каца звучал так, будто он сидит за столом и листает журнал.

— Екатерина, я вижу, где ты стоишь. Уезжай.

— Я его забрать хочу, — настаивала она.

— А я хочу, чтобы ты жила. Я решил вопрос с ним. Он будет жив. Если ты сейчас полезешь в драку, я решу вопрос по другому, и, я думаю, это точно не то, чего ты хочешь.

Катя сглотнула. В пальцах мелькнула искра и погасла. Она опустила взгляд.

— Поняла.

Ксюша отвернулась к окну и резко выдохнула.

— Ненавижу, когда кто-то другой решает, — отрезала она.

Соня повернула голову.

— В данном случае решает кто-то другой, потому что у них ресурсы, — она приподняла брови. — У нас ресурс один. Мы живые. И мы должны вернуться, как нам и сказали.

Женя включил передачу. Машина развернулась медленно, чтобы охрана не решила, что мы идём на прорыв. Охрана не шевельнулась. Они знали, к чему всё ведёт.

Чешир посмотрел на ворота ещё раз, потом на тёмную дорогу. Коты уходят, когда понимают, что сейчас нужно правильное решение, а не когти.

* * *

Я очнулся возле своего офиса.

Фонарь резал пространство жёлтым холодным пятном. Ледяной воздух ударил в лёгкие так, что я закашлялся и понял, что живой. Я лежал на боку, рука подогнута, и по этому положению было ясно, что меня положили аккуратно, не грубо бросили и не скинули из машины на скорости. Я им нужен живой в финале.

Я поднялся, держась за стену здания. Меня качало и подташнивало. В голове стояла пустота и шум одновременно. В глазах слезилось. Я проморгался и прищурившись увидел вывеску офиса и понял вторую часть сообщения. Они могут взять меня где угодно, потом вернуть туда, куда им удобно.

Я потянулся к карману куртки и вытащил брелок с ключами. Они не слушались пальцев. Я заставил руки работать. С третьей попытки входной замок щёлкнул, дверь поддалась, и я вошёл внутрь. Я поднялся по лестнице и пошатываясь прошёл к офису.

Тишина помещения оказалась живой. Тут не было динамиков, чужих голосов сверху, шагов охраны по коридорам. Свет не включал, хватало уличного фонаря, пробивавшегося через окно. Я дошёл до своего кресла и сел. Мысли требовали опоры. Я положил ладони на стол и выдохнул.

Меня оставили живым и переставили, как фигуру на доске. Кто-то ждёт, что я пойду по дорожке, которую мне уже начертили. Мне надо увидеть того, кто держит мел.

Я нашёл чистый лист, ручку и поймал себя на простой вещи. Теперь я смотрю на предметы иначе. Будто они умеют говорить.

— Кто вы такие, — прошептал я вслух. Губы были твердыми и сухими. — И какого хрена вам от меня нужно.

Глава 14

Я сидел и держал ручку так, будто она была единственной вещью, в которой я был полностью уверен. Пластик грел ладонь, металл холодил пальцы, и этот контраст держал меня равновесии и был крючком к реальности. Лист лежал передо мной, обычный белый прямоугольник. На краю бумаги свет оставлял тонкую границу, дальше начиналась тень, и я ловил взглядом этот переход, как ловят линию горизонта, когда в голове начинается качка.

Свет шёл из окна. Его давал уличный фонарь, упрямым ровном потоком, как дежурный на посту, который привык стоять до конца смены. Лампы я оставил выключенными. Глаза ещё помнили прожекторы, и внутри скреблось желание темноты. Серый полумрак помогал дышать, помогал собирать себя по кускам, придавал чувство безопасности. На стекле дрожало отражение стола, край шкафа, полоска двери. Я моргнул, и дрожь стала просто светом, который играет на пылинках.

На столе было слишком чисто для сегодняшнего дня. Пепельница пустая. Стакан с водой стоял целым, как будто никто его не трогал. Папка с делом лежала закрытая. Я видел это и понимал, что мир вокруг держит видимость нормальности, а тело и голова понимают совсем другое. Плечи тянуло вниз, шея ныла, в пальцах сидела тупая боль, которая вспоминала каждый рывок, каждую хватку, каждую попытку вывернуться. По телу бежала мелкая дрожь — как отголосок всего произошедшего. В ушах до сих пор звучали выстрелы.

Я посмотрел на лист и спросил себя, зачем вообще всё это достал. Зачем взял ручку. Хотелось написать жалобу миру и сделать вид, что это документ, официальное прошение к жизни. «Я детектив, меня поймали, меня почти пристрелили, помогите.» Воображение нарисовало этот текст, и внутри поднялся усталый смех. Бумага играла роль спасателя, а я играл роль человека, который умеет спасаться.

— Да нет, это херня, — сказал я тихо, и голос прозвучал сухо, будто меня держали в чулане несколько недель.

В голове всплыло одно слово. Грязное и простое. Оно описывало ситуацию точнее любых объяснений. Я перестал спорить с собой и начал выводить его по буквам.

Первая буква Х. Рука дрожала от остаточного напряжения, которое сидело в суставах. Я давил сильнее, чем нужно, и стержень царапал бумагу, оставляя линию толще и темнее. Штрих вышел таким жирным, что казалось, я пытаюсь проткнуть лист и достать до того места, где закопали мою злость. Внутри ладони дёрнуло, ожог напомнил о себе горячим уколом, и я на секунду сжал