Год Урожая 7 - Константин Градов

Кашин помолчал, пожевал губами — манера у него была почти кузьмичовская.

— Навык не отнимается, — повторил он. — Ладно. С этим жить можно.

Утром вологодские уезжали первыми, до света, — им двое суток пути. Я вышел проводить. Кашин, уже от автобуса, вернулся, протянул руку и сказал последнее:

— Ты вот что, Васильич. Ты письма-то мои… ну, если ещё напишу — отвечай. Не по делу даже. Просто чтоб знать, что вы тут стоите. Нам, дальним, это знание — как маяк: светит, и ладно, и курс есть. — Он сжал руку и пошёл к автобусу, окая на ходу уже своим, домашним: — Стойте тут, куряне. Светите.

Я записал это в блокнот, как записывал теперь всё, что весило: «Кашин: „светите“. Двести семьдесят писем — это не почта. Это карта маяков». Сто свидетелей разъезжались по стране, и каждый увозил то, чего не печатают в сводках: увиденное своими глазами. Если Корытин прав и впереди поворот — эти сто пар глаз были лучшей страховкой из всех, какие я мог купить за один сентябрьский четверг.

* * *

Закон о госпредприятии вступал в силу с первого января, и с октября мы, не дожидаясь, начали то, что я для себя называл переводом хозяйства на военное положение мирного времени.

Внешне не происходило ничего. Сев озимых прошёл в срок. Цех работал. Магазин на Семёновской — Артур открыл его пятого октября, без ленточки — уговор остался в силе: просто отпер двери в восемь утра, и к обеду очередь стояла до трамвайного поворота. Я приехал к открытию — слово держать надо, — но роль моя свелась к покупке: взял головку тминного и кило творога, расплатился в кассу под зинаидин чек — первый чек нового магазина ушёл, по настоянию Артура, в рамку. «Депутат — первый покупатель, а не разрезатель ленточек, — объяснил он свою режиссуру. — Пусть напишут, если хотят. Такое даже Сафонову не вывернуть». Продавщиц Артур набрал из приезжих деревенских девчат, учил их неделю сам, и торговали они с той домашней повадкой, от которой городская очередь, привычная к хамству, слегка терялась и возвращалась назавтра проверить, не показалось ли. А внутри, в бумагах, шла работа, которую видели только четверо: я, Зинаида Фёдоровна, Бэла и Мишка.

Двойная документация. Не в том смысле, в каком это слово понимает ОБХСС, — а в обратном: каждый документ артели мы дублировали в форме, готовой к любой из трёх редакций будущего закона о кооперации, которые ходили в проектах. Устав — в трёх вариантах соответствия. Паевые ведомости — с расчётом под обе модели налогообложения. Договоры с колхозом — с запасными формулировками, вступающими в силу «в случае изменения законодательства». Мишка перевёл всю отчётность в свою систему двойных журналов так, что любая будущая комиссия могла получить любой срез за час. Это была скучнейшая работа года. И самая важная: я-то знал, что закон выйдет в мае, что за ним придёт бум, за бумом — налоговый удар восемьдесят девятого, а за ним — время, когда выживут только те, у кого бумаги держат любую погоду.

Проекты закона мне возил Корытин — все три редакции, по мере хождения, с пометками, чья рука где чувствуется. По его чтению выходило, что битва идёт между «разрешить и обложить» и «разрешить и не заметить», и победит, скорее всего, первая школа, потому что у второй нет людей в финансовых органах. Я читал проекты вечерами, как когда-то читал закон о госпредприятии, и пометки мои на полях становились всё короче: к третьей редакции я уже не анализировал — я сверял с тем, что помнил, и память сходилась с проектом в восьми пунктах из десяти. Оставшиеся два я выписал отдельно и заложил в документы запасными формулировками. Если и они сойдутся — наша артель встретит май восемьдесят восьмого года самым подготовленным хозяйством страны, о чём не будет знать никто, кроме четверых.

Той же осенью прошла отчётная сессия облсовета — моя вторая, уже без телевидения и без новизны: рабочая, с прениями по бюджету. Я выступил один раз, по сельскому здравоохранению, с вериным списком укладки в качестве приложения — и комиссия облздрава, к моему сдержанному изумлению, приняла программу «сестринских постов» по кустовому принципу для трёх районов, в порядке эксперимента. Вера, узнав, отозвалась в своём жанре: «Эксперимент — это когда боятся сказать „давно пора“». Но списки для трёх районов села составлять в тот же вечер.

Зинаида Фёдоровна, единственная, спросила однажды напрямую — без обиняков, по-стариковски:

— Павел Васильевич, я сорок лет учёт веду. То, что мы сейчас делаем, делают перед большой проверкой или перед большой бедой. Вы которую ждёте?

— Обе, Зинаида Фёдоровна. Порядок их прихода не знаю, — соврал я ровно наполовину. — Знаю, что обе примут наш учёт как личное оскорбление. Хочу посмотреть на их лица.

Она усмотрела в этом профессиональный вызов и работала после этого, по-моему, с удовольствием.

* * *

Дома эти осенние недели жили своим новым распорядком большого дома. По средам и воскресеньям — Катя: голос из Воронежа креп с каждым звонком, в нём появились незнакомые словечки, имена подруг и преподавателей, целый мир, который мы с Валентиной осваивали заочно, как географию чужой страны. Мишка заселился в свою комнату при мастерской в конце октября — с матрасом, паяльником и трофейной банкой кофе — и приходил ужинать по вторникам и пятницам, твёрдо, как по графику, в чём я подозревал материнскую дипломатию. Валентина осваивала науку готовить праздники — своё летнее слово она держала: к ноябрьским заранее списалась с обоими детьми, спланировала меню на полный состав и объявила мне, что «большой дом — это дом, который умеет собираться». Я не возражал. Я вообще заметил, что возражать ей в эту осень не хочется ни по одному пункту.

А двенадцатого октября, в понедельник, Дымов позвонил вне своего обычного расписания — с утра, до девяти, что у него означало степень срочности выше средней.

— Павел Васильевич, новость из разряда «вы были правы, но радости мало». В обком поступила записка. Из Брянской области, по партийной линии, через орготдел ЦК — то есть официально, с регистрацией, не анонимка. Называется «О необходимости изучения опыта и практики артельных хозяйств в свете задач укрепления социалистической законности». Одиннадцать страниц. Я читал. Написано грамотно, со ссылками на прессу — и на «Кормушку», и, что любопытно, на «Хозяев»: дескать, даже центральная печать отмечает особый размах. Фамилий — ни одной. Адресов — ни одного. Но из