Год Урожая 7 - Константин Градов

Я ехал домой через зимние сумерки и думал над сухоруковской наукой. Он был прав той правотой, которой не учат ни в одной из моих прежних школ: документы у нас держали любой удар, а вот люди… Людей я знал. Девять лет — достаточный срок, чтобы знать и обиды. Серьёзных не водилось. Но комиссии не нужна серьёзная. Комиссии нужна громкая.

И ещё я думал о том, как странно устроилась моя оборона за этот год: её главные узлы держали не документы и не должности, а старики. Сухоруков с его сорочьими каналами и наукой про обиженных. Кузьмич с кукурузной притчей и краем поля. Зинаида Фёдоровна с четырьмя описями. Корытин с «временем глагола». Все они выросли при порядках, которые я знал по учебникам, пережили такое, что в учебники не попало, — и их-то наука оказывалась самой пригодной для времени, которое наступало. Молодые — Андрей, Мишка, Вера — умели работать. Старики умели выживать, не теряя лица. Восемьдесят восьмому году предстояло проверить, чему из этого научился я.

Дома я достал блокнот и записал последнюю строку уходящего восемьдесят седьмого года: «Бумаги готовы. Январь: комиссия пойдёт по людям. Сухоруков: будут ждать обиды. Подумать — не у кого искать, а кому до января помочь». Перечитал и поправил сам себя: не «помочь, чтобы не нашли». Просто помочь — там, где недодал, недослушал, недосмотрел за этот громкий год. Если за девять лет я что-то понял в этой земле, то вот что: обида здесь лечится не перед комиссией. Она лечится вовремя.

А Новый год мы встречали опять полным домом, с ёлкой до потолка — Мишка с Колькой привезли из лесополосы, по всем правилам согласовав с лесником, о чём Мишка сообщил с гордостью человека, чья контора теперь делает по закону даже ёлки. Катя приехала с зимней сессией за плечами — три экзамена из четырёх уже сданы, всё на «отлично», и с подарками, купленными на собственные, стенгазетные и машинописные, деньги: матери — воронежский платок, мне — записную книжку в твёрдой корке, «потому что твой блокнот, папа, скоро лопнет, я видела». Дочь была наблюдательна по-филологически: блокнот действительно дописывался, в нём оставалось листов двадцать, и по моим подсчётам их должно было хватить как раз до конца того, что я в нём вёл.

За столом, между салатами и курантами, Мишка с Серёгой — тот встречал Новый год у нас, что было уже само собой разумеющимся, — затеяли спор о том, что изменится с первого января, когда заработает закон: Мишка доказывал, что ничего, Серёга, наладчик с городского завода, — что на заводах что-то да сдвинется, у них уже выборы начальника цеха объявили. Я в спор не вступал и слушал с удовольствием: спорили два молодых инженера о будущем своей страны, спорили без оглядки, при открытой форточке, и сам этот спор — невозможный на этой кухне ещё пять лет назад — был, пожалуй, самым содержательным итогом гласности из всех, что я мог предъявить.

И когда куранты пробили и за окнами захлопали и закричали по всей улице, я поднял свой стакан с компотом за то, что вслух назвал «годом урожая», а про себя — иначе: за последний спокойный год. Восемьдесят восьмой стоял на пороге, и из всех живущих только я знал его расписание.

Глава 14

«Изучение»

Комиссия приехала одиннадцатого января, в понедельник, по санному первопутку — зима в восемьдесят восьмой вошла снежная, с метелями на Рождество, и дорогу от райцентра грейдер чистил под их приезд дважды. Без предупреждения не обошлось — Дымов позвонил в пятницу: «Выезжают. Пятеро. Председатель — Лысенко». Я выслушал состав и отметил главное: четыре фамилии областные, знакомые, рабочие. Пятая — нет. «Чергинец, представитель сектора, Москва», — сказал Дымов и сделал паузу, в которой уместилось всё, что он об этом думал.

В выходные перед приездом я сделал единственное приготовление, которое себе позволил: прошёл по хозяйству обычным воскресным обходом, чуть медленнее обычного. Не проверял — смотрел. Цеха, ферма, мастерская, новая водогрейка, мишкина диспетчерская с её аккуратными журналами. Девять лет работы стояли на месте и никуда не собирались. С этим ощущением — не уверенности даже, а простой материальной наличности сделанного — встречать любые комиссии можно было спокойно.

Сухоруковский прогноз сбылся по всем пунктам, включая нейтрального председателя.

Встретили мы их буднично — как договаривались на январском военном совете малого круга: никаких накрытых столов, рабочий день, хозяйство функционирует. Лысенко поздоровался со мной за руку, представил состав и зачитал предписание: «изучение опыта и практики артельного хозяйства в соответствии с поручением». Срок — неделя. Я ответил протокольно: помещение для работы выделено, документы — по первому требованию, люди — в рабочее время, не отрывая от смен. Лысенко наклонил голову: порядок его устраивал.

Чергинец оказался человеком лет сорока пяти, в хорошем московском пальто, с лицом гладким и непримечательным настолько, что через час я бы не вспомнил его в толпе. Такие лица не выдаются от природы — такие лица нарабатывают. Он единственный из пятерых не записывал ничего при знакомстве. И единственный, кто на обходе цехов смотрел не на чаны и журналы, а на людей: цепким, быстрым, оценивающим взглядом — кто держится как, кто отвечает как, кто отводит глаза.

По людям он и пошёл — со второго дня, в точности по сухоруковской сорочьей сводке.

Деревня встретила комиссию по-своему, и это «по-своему» стоило отдельной записи. Никто никого не инструктировал — я на этом стоял твёрдо: ни собраний, ни накачек, ни «к нам едут, держитесь». Инструктаж деревня провела сама, своим вечным способом — через магазин и колодец, — и провела куда тоньше, чем сумел бы я. Лиза формулировала это покупательницам так: «Едут смотреть, как мы живём. Ну и пусть посмотрят, как мы живём». В этой фразе помещалась вся оборонительная доктрина: не прятать, не казать, жить. Антонина выразилась короче: «У меня в цеху всегда чисто. Пусть хоть каждый день ездят». А Кузьмич, услышав новость, спросил только: «Кормить из чьих фондов будем?» — и, узнав, что обедают приезжие в общей столовой за свои, согласно тронул кепку: порядок.

* * *

Работала комиссия в красном уголке правления — мы выделили им стол, сейф под документы и Зинаиду Фёдоровну в качестве, как