Год Урожая 7 - Константин Градов

В субботу комиссия работала последний день, и Чергинец сделал последний ход — грамотный, надо признать.

Он попросил встречу со мной. Один на один, «для уточнения отдельных вопросов». Мы сели в моём кабинете, он достал блокнот — первый раз за неделю — и минут десять спрашивал пустое: история создания, перспективы, отношение к новому закону. А потом, не меняя тона:

— Павел Васильевич, а почему вы в восемьдесят шестом так торопились с регистрацией? Закон об ИТД ещё не вступил в силу, а вы уже второго декабря оформились. Откуда такая… предусмотрительность?

Вот он, вопрос. Единственный за неделю, ради которого всё затевалось. Не про цены и не про паи — про предусмотрительность. Человек из московской группы озвучивал вопрос всей их картотеки: почему этот председатель всегда успевает раньше. Под вопросом лежала не статья — под ним лежало смутное, звериное чутьё аппарата на чужую осведомлённость.

За девять лет мне задавали этот вопрос в разных видах раз тридцать, и у меня давно были на него три эшелона ответа. Первый — для простодушных: повезло, угадал. Второй — для умных, и его я готовился выдать сейчас: читаю печать и верю напечатанному. Был и третий, правдивый, не предназначенный никому, — и каждый раз, выдавая второй эшелон, я где-то на дне себя проверял: не дрогнет ли. Не дрогнул и теперь. Девять лет тренировки.

— Газеты читаю, — сказал я. — Закон обсуждался с лета, проект публиковался. Кто хотел — готовился. Мы хотели.

— Многие хотели. Успели — вы одни.

— Значит, остальные читали газеты медленнее. — Я выдержал его взгляд спокойно. — Товарищ Чергинец, я в этой земле десятый год. За десять лет я успел раньше других к бригадному подряду, к переработке, к хозрасчёту и к ИТД. Каждый раз кто-нибудь спрашивал, откуда предусмотрительность. Ответ скучный: я читаю то, что печатают, и верю, что напечатанное собираются исполнять. В нашей стране это, согласен, редкая привычка. Но не запрещённая.

Чергинец смотрел на меня секунды три, и в его непримечательных глазах мелькнуло что-то живое — не злость, скорее азарт шахматиста, получившего наконец сопротивление.

— Убедительно, — сказал он и закрыл блокнот. — У вас, Павел Васильевич, очень убедительное хозяйство. Всё объяснимо, всё документировано, все довольны. Знаете, что я вам скажу — я много хозяйств повидал? Так не бывает.

— Бывает, — сказал я. — Просто редко смотрят.

— Возможно. — Он поднялся, застегнул своё хорошее пальто. — А возможно, и нет. Вы не обижайтесь, это профессиональное: я двадцать лет ищу то, чего не видно в документах. Иногда нахожу. — У двери он обернулся, и на одно мгновение непримечательное лицо стало просто усталым лицом немолодого командированного. — Хозяйство у вас, к слову, действительно хорошее. Это я говорю не для протокола и не для вас. Это я говорю, потому что неделю ел в вашей столовой и видел, как у вас люди здороваются. По этому признаку я не ошибался ещё ни разу. Жаль, что в отчётность он не вносится.

И ушёл — человек, приехавший найти трещину и нашедший вместо неё то, что не вносится в отчётность. Я не обольщался: особому мнению это не помешает, служба есть служба. Но запись в его личной, неслужебной картотеке мы, кажется, тоже получили — и неизвестно ещё, какая из двух картотек в наступающие времена окажется долговечнее.

* * *

Итоговое заключение комиссия подписывала в понедельник, восемнадцатого, в райисполкоме, и формулировки его Дымов продиктовал мне по телефону в тот же вечер, по горячим следам: «Практика артельного хозяйства „Рассвет-Плюс“ соответствует действующему законодательству. Учёт и отчётность находятся в образцовом состоянии. Опыт организации труда и расчётов заслуживает изучения и распространения в хозяйствах области». Подписи — пять из пяти, включая Чергинца: не подписать единогласный вывод он не мог, особое мнение оформляется отдельно.

Отъезд комиссии деревня отметила незаметным общим выдохом — таким, какой бывает после успешно снятой контрольной, — и единственным официальным последствием местного значения: Гудков, прощаясь, попросил у Зинаиды Фёдоровны разрешения прислать к ней на двухдневную стажировку двух своих сотрудниц из облфинотдела. «У вас тут, выходит, уже филиал финансового техникума», — заметил я Зинаиде Фёдоровне. «Кафедра, Павел Васильевич, — поправила она, не отрываясь от описи. — Техникумы выпускают исполнителей. Мы — ставим почерк».

Особое мнение он и оформил. Об этом Дымов узнал через неделю, и через десять дней оно уже лежало где надо в Москве: полторы страницы, в которых не оспаривался ни один факт заключения, — оспаривался воздух. «Формальное благополучие документации не исключает скрытых форм…», «обращает на себя внимание систематическое опережение хозяйством законодательных инициатив…», «целесообразно продолжить изучение вопроса с привлечением компетентных органов». Перевод с аппаратного я сделал для малого круга сам: документы чисты — ищите дальше и глубже, и ищите не бухгалтерией.

Так семихинская записка, проделав полный круг — Брянск, ЦК, обком, комиссия, — вернулась в Москву в новом качестве: с областным заключением «образцово» и московским довеском «копать дальше». Ход не удался и не провалился. Он перешёл в следующую стадию, как переходит в затяжную фазу болезнь, которую не вылечили в остром периоде.

Стрельников, по дымовским сведениям, заключение прочитал, наложил «принять к сведению, опыт учесть в работе с хозяйствами области» — и этим позиция первого секретаря в нашем деле получила первое документальное оформление: формулировка «опыт учесть» в его исполнении была почти что грамотой. Семихинскую линию он отыграл у себя в области вчистую. Оставалась московская — и она была не его поля, и не моего. Она была того поля, где играют записками и особыми мнениями, и где у нас с ним — у каждого по своим причинам — союзников было меньше, чем хотелось бы.

Малому кругу я доложил итоги в среду, за чаем в правлении, и реакция круга меня порадовала больше самого заключения. Зинаида Фёдоровна выслушала про особое мнение и уточнила деловито: «Компетентные органы — это прокуратура. Значит, к весне жди запроса по старым материалам. Я подшивку восемьдесят шестого достану и освежу — там у Гаврилова копии, пусть сверяет с подлинниками, а не с тем, что ему пришлют». Мишка спросил, надо ли готовить отдельные срезы под прокурорские формы запросов, — и, получив «надо», ушёл готовить с видом человека, которому подкинули интересную задачку. Артур по телефону помолчал и сказал: «Знаешь, Дорохов, что мне нравится? Год назад мы бы гадали, что будет. Сейчас мы знаем, что будет, и знаем, что делать. Это называется — повзрослели». Я не стал уточнять, кто из нас знает больше и откуда.