Год Урожая 7 - Константин Градов

их в правлении, и реакции получились разные и обе правильные. Андрей сначала побледнел — «я на бюро обкома, Павел Васильевич, я же слов таких не знаю», — а потом, услышав, что говорить надо будет ровно то, что он говорит на каждой планёрке, только медленнее, упрямо сжал челюсть: «Скажу. Про поле я везде скажу». Бэла выслушала молча и спросила единственное, по-деловому: «Регламент десять минут — это с вопросами или без?» И я понял, что за неё можно не волноваться вовсе: человек, который держал министерскую комиссию и сто председателей, обком переживёт.

Кузьмичу я рассказал отдельно — не на правах бригадирова отца, а на правах человека, чьё мнение в этом деле весило особо. Он выслушал про стрельниковскую механику, помолчал свои положенные полминуты и вынес вердикт, который я записал в новый блокнот вторым пунктом: «Под крышу встать — не грех, Палваслич, когда град идёт. Грех — крышу с домом перепутать. Ты не перепутаешь, я тебя девять лет знаю. А град — он кончится». И добавил, уже про Андрея, с тщательно спрятанной гордостью: «Парню перед большими людьми сказать про землю — это правильно. Пусть привыкает. Ему после нас договаривать».

Домой я возвращался сквозь мартовскую распутицу, и Толик дважды объезжал раскисшие участки по обочине, ворча на грейдер, а я сидел и перекладывал в голове состоявшееся.

Третий раунд, которого я ждал как удара, пришёл как сделка. Не союз — Стрельников не умел в союзы, да и я с ним не стал бы. Взаимное встраивание двух оборон, шов между которыми был виден только нам двоим. Я получал крышу областного калибра против московской пристрелки. Он получал в свою предосеннюю крепость самый проверенный камень области. Оба понимали, что это до поры: качнётся курс — и каждый останется со своей стеной. Но до осени было полгода, и полгода эти теперь были укреплены лучше, чем я мог рассчитывать неделю назад.

И ещё одно я понял на той мартовской дороге, и понимание это было из разряда тех, что меняют не планы, а оптику. Пять лет, с андроповской зимы, я держал Стрельникова в графе «противник» — сначала покровитель, потом конкурент, потом враг, потом попутчик, и вот теперь графа перестала подходить вовсе. Мы не помирились — мы состарились в одной системе координат, и система эта на наших глазах начинала плыть. На плывущей льдине графы «свой — чужой» переписываются быстро и по одному признаку: кто работает на то, чтобы льдина держалась, а кто — на то, чтобы урвать с неё перед расколом. По этому признаку Стрельников, при всех наших восьмидесятишестых счётах, оказывался по мою сторону черты. Сухоруков бы это сформулировал короче: «когда град идёт — считают не обиды, считают крыши».

У дома, выгружаясь, я задержался на улице. Вечерело; деревня зажигала окна — по одному, по два, знакомой россыпью, которую я мог бы вычертить по памяти с закрытыми глазами: Кузьмичёвы, Фроловы, Марковы в новом доме, медпунктовское дежурное, артурово тёмное — они в Курске. Десять лет назад на этой улице к ночи светилась дай бог половина окон, и те вполнакала. Я стоял и считал свет, как считают кассу, и счёт сходился. Что бы ни наговорили сегодня в высоком кабинете про позиции и осады — вот это и была моя позиция, единственная, которую стоило оборонять любыми сделками: улица, на которой прибавляется света.

Дома Валентина выслушала отчёт — наш вечерний, пятиминутный — и спросила то единственное, что я сам у себя спрашивал всю дорогу:

— Паш, а ты ему веришь?

— Я ему не верю. Я его понимаю — это надёжнее. Вера, Валя, — категория настроения, а понимание — категория расчёта. Стрельникову выгодно меня беречь до осени. Осенью пересчитаем.

— Циник ты мой… — Валентина не закончила привычную формулу и вдруг спросила другое, тихо: — А когда это кончится? Не комиссии эти, не записки. Вообще — когда кончится так, что можно будет просто жить?

Я мог бы ответить ей датой. Настоящей, с точностью до месяца, — и от этой возможности у меня, как всегда в такие секунды, потянуло холодом под ложечкой. Вместо даты я ответил правдой второго эшелона, которая тоже была правдой:

— Когда дети наших детей будут разбирать наши тетради и спрашивать: а чего они там боялись? Вот тогда. А до тех пор — будем жить не «просто», а как умеем. Мы, по-моему, неплохо умеем.

— Неплохо, — согласилась она и, помолчав, добавила со своей точной учительской расстановкой: — Я ведь не жалуюсь, Паш, ты не подумай. Я инвентаризацию провожу. У нас дочь — студентка, сын — инженер при деле, дом — стоит, ты — живой и даже, по нынешним меркам, в фаворе. По всем графам — прибыль. Просто я, как всякий хороший завхоз, хочу знать, под какой процент нам эта прибыль выдана. Не отвечай. Я знаю, что ты не ответишь. Я просто чтобы ты знал, что я спрашиваю.

Валентина оглядела меня поверх очков долгим учительским взглядом — так она смотрела на учеников, отвечающих правильно, но не до конца, — и не стала переспрашивать. За двадцать два года она выучила про моё «не до конца» главное: оно не про недоверие.

А посевная тем временем подступала своим чередом, и в этом чередовании — обком, прокуратура, особые мнения, и тут же семена, сальники, водоотводы — была вся правда моей здешней жизни, которой я не уставал удивляться десятый год: большая история и малая шли через одну деревню параллельными колеями, и малая всякий раз оказывалась прочнее. Смотр готовности Андрей провёл двадцатого марта, уже без всякой моей подстраховки, — я узнал о результатах из сводки. Кузьмич вынес свой приговор погоде: «Поздняя весна будет, дружная. После двадцатого апреля пойдём». Лёха отчитался по технике без единого слабого места — урок прошлогоднего редуктора был усвоен системно: все дефицитные узлы он теперь заказывал в августе, на год вперёд, «по новому порядку, пока он новый». Хозяйство входило в десятую мою весну так, как входит в воду опытный пловец: без брызг.

И ещё одно мартовское событие легло в копилку — маленькое, но из тех, что я ценил выше иных постановлений. Вера на своём «сестринском посту» приняла первые роды: молодую тополевскую доярку прихватило на неделю раньше срока, до района было не доехать по распутице, и Вера справилась одна, ночью, при мишкином аварийном свете. Девочку назвали Надеждой. Кузьмич, услышав об этом у весовой, сказал негромко, никому: «Вот и весь сказ про нашу артель. Запишите