Сто жизней Сузуки Хаято 2 - Мария Александровна Дубинина

стояла так близко, что он мог почувствовать ее дыхание, но его не было. Ее кожа начала темнеть, обугливаться, пока на щеках не появились прожженные до кости раны, и из них повалил дым. Ишинори был словно околдован, не мог пошевелиться, пока глаза куноичи белели, волосы, брови и ресницы скручивались от внутреннего жара. Она вся потрескалась, как старая кукла, и трещины полыхали красным. Ишинори было горячо от ее близости и вместе с тем безумно, смертельно холодно.

– Чего ты хочешь? – шепотом спросил он. – Кто… что ты?

Едва вопрос отзвучал, как черты Сэй снова неуловимо изменились. Миг – и к нему почти прижимался, обдавая жаром тлеющей плоти… Хаято. Его глаза пылали внутренним огнем, отчего знакомое до каждой черточки лицо превратилось в маску демона. Но это все равно был Хаято, Ишинори и хотел бы усомниться, да не получалось. Он не плакал с раннего детства, из него выбили эту способность вместе со всем, что делало его обычным ребенком, однако щеки защипало, а язык нервно слизнул с губ соленый вкус.

– Ты виноват, – произнес Хаято (нет! Это не он!) глухо и низко. Сказал что прорычал. – Это все твоя вина.

Несложно было припомнить все свои грехи, но Ишинори смотрел на сеточку багровых трещин на лице перед собой и отметал их один за другим. Не то, все не то! В чем он виноват? Что заставляло его видеть этот кошмар наяву?

Ишинори хотел прижать ладони к распадающейся пеплом коже друга, унять смертельный жар, только бы руки подчинились. А они, как и все тело, оставались тяжелы и неподвижны, и лишь шершавость коры за спиной напоминала о том, что Ишинори все еще жив, все еще тут и это не один из его снов, из-за которых он стал спать хуже обычного.

– Ты убил их, – прозвучало в тишине, и тело Хаято вспыхнуло факелом и разлетелось искрами и пеплом за миг до того, как Ишинори смог-таки протянуть к нему руки. На дрожащие ладони осели черные хлопья, укололи быстро затухающим жаром. Остался только горько-сладкий запах, с которым все, что было Ишинори дорого, обратилось в прах.

И он закричал.

Крик лился из него, пока не превратился в хрип, пока не начал выворачивать наизнанку. Хмурый осенний лес принял его без остатка, впитал в мшистые стволы, вобрал в холодную землю, растворил в своей тишине. Ишинори оглох и ослеп, лесной сор впился ему в колени и ладони и ловил крупные капли, теплым дождем полившиеся из широко распахнутых глаз. Дыра, образовавшаяся в груди, истекала кровью, болью и черным дымом. Ишинори уже не кричал, но вопли продолжали раздаваться в его голове, многоголосые, отчаянные. Сколько бы он ни зажимал уши, их было не заглушить, потому что Ишинори знал – их не существует здесь и сейчас, они догнали его много жизней и смертей спустя. Докричались до спящей памяти и обрушились, как тот камнепад в ущелье. Только раны на теле не причиняли таких страданий, как раны в душе. Ишинори умывался слезами – кровью своей души, и мечтал только о том, чтобы умереть.

В свой сто первый раз…

Глава 24. Спасите моих детей!

Хаято снова почувствовал это – необъяснимую тревогу, которая тянула куда-то прочь от домов. Разговор с Саякой оставил его в полном недоумении, потому что образ счастливой матери троих мальчишек никак не вязался с несчастной женщиной, много лет не способной подарить любимому мужу дитя. И пусть ей все же удалось, не без помощи снадобий Ишинори, забеременеть, ребенку не могло быть больше пяти-шести лет, уж никак не шестнадцать. Еще одна нестыковка, еще одна изменившаяся деталь, вроде ни на что не влияющая, но сам факт Хаято беспокоил. И как только он отошел от соседского дома и обменялся парой слов со знакомыми старушками, в груди болезненно заныло. В этот раз Хаято долго не размышлял о причинах – знал, что дело в Ишинори.

– Да чтоб тебя, – пробормотал он, оглядываясь. Деревня была небольшой, пойти Ишинори некуда, кроме как домой, но Хаято отчего-то не сомневался, что его там нет. – Куда тебя понесло?

Разумеется, ответа не предполагалось, но тем не менее он нашелся. Не медля больше ни секунды, Хаято сначала пошел, а потом и вовсе побежал к лесной опушке. Каваками одним боком подступала к горе, а с двух других была окружена лесом, будто пряталась в уютном гнезде, защищенная почти со всех сторон. Впрочем, конкретно сейчас Хаято ощущал вовсе не безопасность. Он пронесся мимо крайних домов и замер. Лес вызывал в нем еще не страх, но уже смутное беспокойство, и если большую часть года он весело зеленел и пах свежестью и влажной землей, то под конец каннадзуки был похож на тесный строй мертвецов, ощетинившихся голыми сучьями, как костьми. Он неприветливо смотрел на человека сверху вниз, угрожающе поскрипывая и потрескивая. Лес был домом существ, с которыми лучше не встречаться лишний раз, и Хаято снова забыл, что он не ребенок, ищущий в ночной чаще товарища, а ученик оммёдзи. Вспомнил, когда до ушей донесся отголосок истошного вопля. Это мог быть птичий крик или обманка голодного ёкая, но едва Хаято его услышал, как его словно толкнули в спину, – и граница была пройдена.

Лес не пытался остановить, наоборот, будто нарочно клал под ноги самые удобные тропки, уводил туда, где деревья были выше, а щетинистые ветки вечнозеленых сосен встречались чаще лишенных листвы сучьев. Там, возле старого дуба, Хаято и увидел Ишинори.

– Иши? – позвал он, сам не зная, отчего так не уверен. Эти выбеленные волосы ни с чем не перепутать, да Хаято и не мог. Знал, и все. Если бы глаза завязали, почувствовал бы. – Это ты кричал?

И понял, что его смущало. Даже самый громкий голос с такого расстояния не донесся бы до центра деревни так ясно. Стало быть, Хаято слышал не ушами, а…

– Я не кричал, с чего ты взял?

Ишинори обернулся и спрятал кисти в рукавах теплого хаори. Их разделяло с десяток шагов, а словно целый континент. Хаято попробовал это расстояние сократить, но ощущение отчужденности никуда не уходило.

– Я, может, и тупой, но не глухой, – решил он настаивать на своем.

– Значит, ты ошибся. Это наверняка кричала птица.

– Почему ты тут? Зачем пошел один в лес?

– Я не терялся в нем в детстве, не потеряюсь и сейчас, – вместо ответа произнес Ишинори и поправил волосы на плече. – Совсем