Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

и курили, пытаясь завлечь прохожих. Вверху тянулись резные арки в форме карпов и львов, бумажные гирлянды и их переплёты, скрюченные ветви облетевших ив, пытающихся рассмотреть в зеркальной глади реки вокруг Симабары своё неприглядное отражение. Заиндевелый кирпич под ногами Кёко похрустывал, ветер кусался, а таю всё продолжала ворчать:

– Мужчины… Все они такие! Невозможно без саке выносить их лживую речь. Пусть она всех их там перебьёт! Пусть перебьёт… Ненавижу!

– Такао!

И мужчина в полосатом кимоно, с длинным, забранным на затылке хвостом бросился к ней через улицу, махая руками. И снег, что кружился в воздухе, осел на щеках таю и сделал их ещё белее. И осыпалась оттого маска из пудры и ледяное, как январь, равнодушие.

– Такао! Это правда ты? Моя Такао!

Кёко остановилась и подняла фонарь повыше. Ступив в его свет, мужчина оказался юношей с персиковой кожей, ещё без морщин и изъянов. Говоря про таких, всегда добавляют слово «изнеженный», но решительности это его не умаляло: расталкивая прохожих, он в считаные мгновения оказался подле Такао-даю и бесцеремонно притянул её к себе, обомлевшую. Кёко не стала встревать – не знала, должна ли, – и, крепко держа фонарь, смотрела, как юноша вздыхает над таю, почти кричит, цепляясь за неё и не скрывая чувств:

– Я искал тебя! Я хотел тебя увидеть! Мой дядя больше не помеха, слышишь? Теперь я сам даймё! Я сообщил о том в «Бэнтэн», но они всё равно отказались меня пускать, сколько бы золота я ни предлагал. Почему? Почему они отказались? С тобой что-то сделали? Это из-за того, что мы… Такао. Такао, посмотри на меня!

Она изворачивалась, пряча в сыплющемся снеге и тенях лицо, пока юноша не встряхнул её как следует и не повернул к себе насильно, схватив за подбородок. Там, на пудре, остался след от его пальцев. Золотая накидка смялась на её плечах под другой его рукой.

– Неужели это ты распорядилась меня не пускать? Ты больше меня не любишь? Нет, я не верю. Ну же, посмотри мне в глаза, Такао… Ты…

А затем юноша резко отпустил её, отдёрнул руки и попятился назад.

– Эи?! Что ты сделала с ней, Эи? Где моя Такао?!

Красный бумажный зонт ударился о землю, покатился по тротуару, и Кёко бросила в снег фонарь, потому что он больше был не нужен. Такой взгляд, какой был у таю, она прежде видела лишь у подбитых зверей – панический и полубезумный. Таю ударила юношу в полосатом кимоно наотмашь, рассекла длинными ногтями ему щёку и, скинув высокие гэта, бросилась бежать по снегу босиком.

– Датэ Цунамунэ!

Юноша, растерянно глядящий таю вслед, вздрогнул и обернулся. Тогда Кёко спешно залезла в свой рукав, нащупала там фигурку лягушки из почерневшего от пламени дерева и протянула ему:

– Полагаю, это ваше?

– Нет, – ответил он, но пальцами коснулся так, будто касался нежнейших лепестков цветка, и так же ласково погладил. – Но я знаю чьё.

– Не объяснитесь?

– Это талисман, – прошептал юноша, и Кёко пришлось неприлично близко наклониться, чтоб расслышать: он едва шевелил побелевшими губами. – Юдзё мастерят такие, чтоб привлечь определённого клиента, и хранят за ширмой, а потом, когда клиент всё-таки приходит, отпускают лягушку в реку… – «Как то приглашение, письмо для принца», – поняла Кёко. – Но я так и не пришёл. Такао меня ждала. Ох, моя Такао… Что они с ней сделали…

Кёко пришлось пятнадцать минут продираться через толпу, наводнившую центральную улицу Симабары с первым меланхоличным ударом храмовых колоколов. Юдзё с длинными красными шлейфами; горожане, переплывавшие ради них через окружающий Симабару ров; актёры театра кабуки, спешащие на вечерние представления; бродячие музыканты, перебирающие заледеневшими пальцами отверстия на сякухати, мелодию которых Кёко почти не слышала за неистовым звоном цукумогами под ухом. Сломанным крылом он указывал ей путь, а Кёко распихивала всех, кто на нём стоял, роняла наземь ругающихся на неё ойран, поскальзывалась сама из-за того, что дорога совсем обледенела, а ноги замёрзли и не слушались. Все фонари на прилавках и навесах зажглись, и в Симабаре стало светло почти как днём. Но найти сбежавшую таю это так и не помогло.

«Дрянная, поганая, испорченная девчонка! Такая же, как твоя госпожа!»

«Я не заслуживаю быть такой красивой…»

«Ты позоришь имя Такао-даю!»

Кёко не сразу поняла, что цукумогами ведёт её обратно в «Бэнтэн». В главном зале по-прежнему горело несколько десятков бирюзовых свечей, последних из ста, и остывали пиалы с горячим пряным саке на столиках. Никто к ним почему-то не прикасался. Никого в принципе на своих местах не было – все клиенты и работницы жались спинами к стенам, разошлись, освободив всё пространство до лестницы. Музыкальные инструменты валялись на сцене без футляров, а на полу остались брошенными закуски и перевёрнутые подносы. Тишина казалась вязкой, как рисовый отвар, ещё бы немного, и стала осязаемой. Кёко никак не могла найти взглядом Странника в толпе, загородившая её собой Аояги мешала обзору. Таю тоже нигде не было.

Зато была распушившаяся бесхвостая кошка, с шипением проскочившая у неё между ног, и скрюченная, плюющаяся кровью женщина, от которой она бежала.

– Паучья лихорадка! Это паучья лихорадка! – закричал кто-то.

Звон бьющейся посуды, вопли, беготня. Хрипящая госпожа Ёсино в своём полосатом халате осилила несколько ступеней, спустилась до середины лестницы, на которую все смотрели, и скатилась с неё кубарем, покрытая зловонными чёрными язвами с головы до ног.

V

Однажды Кёко видела, как Кагуя-химе исполняла кагура с полудня и до заката следующего дня, ибо накануне молодой принц – так прозвали в народе единственного наследника сёгуна и будущего правителя Идзанами – выздоровел от паучьей лихорадки, которой болел целый год.

«Не иначе как милость богов! – восклицали в храмах. – Значит, их нужно уважить», – и несли к алтарям сладкие угощения, бумажных журавликов и разноцветные фонари, в свете которых мико на всех восьми островах были обязаны веселить капризных, но добродетельных ками. Ведь среди заболевших только один из десяти выживал – девять же перерождались.

Мучительная смерть ждала тех, кто, проснувшись поутру, обнаруживал на своих руках ворсяные наросты, похожие на паучьи шерстинки. Кровь становилась густой, лоб – ледяным, а мокрота в лёгких и пот – липкими и тянущимися, как паутина, из-за чего даже простынь было невозможно отодрать от тела. Людей хоронили прямо в мирском, не переодевали и не закапывали, а сжигали за городской чертой. Так у дедушки Ёримасы умерло несколько малолетних братьев, а во всей Камиуре – больше пятисот человек.

К рождению Кёко повальная эпидемия