Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

Развернувшись, Кёко вышла без оглядки на таю, захлопнула за собой дверь в каморку с хурмой, привалилась к ней спиной и облегчённо выдохнула.

«Поскорее бы покинуть Киото, поскорее бы покинуть… Какая мерзость!»

Кёко бы хотела посочувствовать обитательницам дома «Бэнтэн», которых теперь и вправду могли разогнать, да не могла. Такого насмотрелась за эти несколько дней в его стенах – как днём девушки улыбаются, а по ночам плачут – и таких звуков наслышалась, которые говорили о наслаждении, но на деле – о жизни в неволе и женском страдании, – что в глубине души была бы даже рада, если от «Бэнтэн» ничего не останется. Весёлый квартал больше не казался ей таковым: натуральности или ценности в его «веселье» было не больше, чем в тех стекляшках, которые обнищавшие аристократы носили на шее вместо алмазов. Всё здесь Кёко уже опостылело, от бесплатной лапши из ятая, которой она питалась благодаря именному фонарю, до ходьбы босиком. Зато она впервые радовалась, что родилась женщиной: будь она мужчиной, то так бы и жила в неведении об изнанке страны Идзанами.

Стук. Грюк! Что-то где-то упало.

Кёко замедлила шаг, проходя мимо комнаты, отдалённо знакомой. Обставленная большим количеством антикварной мебели, привезённой из других провинций и из-за океана, с живописными сюнга, к которым Кёко почти привыкла, и с книгами, каких не найти в других комнатах борделя, ибо его работницам не до чтения. Как синдзо Кёко запрещалось сюда заходить, но как оммёдзи она посещала эту комнату однажды, в тот самый раз, когда согласилась сменить жёлтое одеяние на белое.

Кабинет покойной госпожи Ёсино.

Конечно, Кёко была не лучшего мнения о гю в «Бэнтэн» – какой мужчина вообще станет работать в подобном месте? – но и не настолько ужасного, чтобы ждать от них воровства, когда тело их хозяйки ещё не остыло. Однако никак иначе, кроме как «воровство», увиденное не назовёшь. Мужской силуэт горбился, копошился в темноте за столом, ворочая нечто тяжёлое, и, когда Кёко его окликнула, уже схватился за раму и раздвинул оконные створки:

– Эй!

Силуэт вздрогнул и оглянулся. Дрожащее пламя огарков отбрасывало тени, кривые и ломаные – такие даже самое красивое сделают страшным. Неудивительно, что Кёко сначала померещился демон, настоящий ногицунэ, как тот, которого они со Странником летом у реки повстречали. Но затем она пригляделась, прищурилась и поняла: не морда то лисья, а просто маска. Кёко моргнула растерянно, пытаясь понять, чудятся ли ей золотые колечки в длинных и острых, как стрелы, ушах, расписанных светлой охрой. Чёрное кимоно под длинным белым хаори с серебряными пуговицами и вышивкой, какие Кёко когда-то видела на иноземных торговцах, делали незнакомца похожим на призрака, а кованые наручи под рукавами – на самурая. Если взять что-то между тем и другим…

«Разбойник! – решила Кёко. – Надумал воспользоваться всеобщей сумятицей, проникнуть в бордель и чем-нибудь поживиться. Или клиент, который в тот момент оказался в комнатах с одной из ойран и теперь хочет сбежать. Только вот не получится ничего у него».

К её удивлению, однако, неожиданно получилось: незнакомец выдернул из-под наруча нож, который в темноте напоминал маленький серп для сборки риса, и без труда проколол полотно зачарованной бумаги. Кёко не понаслышке знала, что, когда Странник накладывает печать, до изгнания мононоке её уже не снять – и уж точно так легко не порезать! То чары не просто священные, а божественные, божеством же дарованные и сплетённые им. Даже гашадакуро, вечно голодный скелет, не смог вырваться из их плена, поэтому уж точно не смог бы вырваться человек. Но…

Чирк!

Воришка повёл свой серп вверх, за проколом поползла длинная черта и, как рана, открылась, пропуская наружу сначала мешок с наживой, который он за оконную раму выбросил, а затем и его самого. Зашелестела раздвинутая бумага, а после как ни в чём не бывало срослась обратно. Незнакомец исчез в дыре, в которой мелькнули красные огни ночной Симабары, и беспрепятственно покинул «Бэнтэн».

– Надо же…

Кёко не знала, стоит ли ей переживать и бежать с этой необычной находкой – «Печать можно сломать!» – к Страннику. В конце концов, какое ей дело до чужого имущества, вдобавок нажитого такой несправедливой ценой? Украл что-то, да и пусть. Это наверняка было уже сто раз крадено до него. Кёко потому даже в кабинет за воришкой не кинулась, стояла на пороге, пока он не исчез, и только затем прошла к окну, чтобы проверить, не было ли то плодом её воспалённого воображения. На ощупь полотно из офуда, которым затянуло окно, было непроницаемым и гладким. Как если бы досками весь «Бэнтэн» заколотили. Кёко не нашла там ни шовчика, ни прокола и, негодующе хмыкнув, вернулась обратно в коридор, а дверь в кабинет Ёсино закрыла.

* * *

Бирюзовые свечи хяку-моногатари горели в полумраке зала, как души, которые забрал «Бэнтэн» и которые с тех пор не ведали покоя. Кёко знала, что на неё все смотрят, поскольку она пришла последней. Остальные уже были здесь: и Мио, чьи разноцветные глаза, мерцающие на верхушке ширмы, тоже за огоньки могли сойти; и Странник, занявший своё место в центре алькова, уже переодетый в успокаивающе-знакомое пурпурное кимоно; и юдзё с синдзо в разных углах – около тридцати уцелевших и тех, кому хватило храбрости, совести и сил, чтобы откликнуться на просьбу стать свидетелями.

«Она ведь обожает играть в кайдакан, – вспомнила Кёко. – И, как любой мононоке, хочет быть услышанной. Так пусть сыграет в последний раз…»

«…Несчастная Такао-даю».

Кёко окинула взглядом неприбранные столы, пустые соседние ниши и мрачные части зала с запёкшейся на стенах кровью и перевёрнутой мебелью, упорно ища своенравную таю, но не находя. Зато Кёко обнаружила Датэ Цунамунэ, насквозь мокрого от снега, сидящего с поникшей головой и впивающегося пальцами в остывший чай.

«Неужели успел в бордель ворваться до того, как Странник наложил печати?!»

Помимо самого Странника, Датэ остался в «Бэнтэн» единственным мужчиной, который не подхватил хворобу, – и единственным, кто не устрашился ни её, ни мононоке. Должно быть, Странник всё уже ему поведал: Кёко несколько раз доводилось бывать на похоронах, и именно такое, как у провожающих, было лицо Датэ. Полное отсутствие цвета, но ярчайшая ненависть к судьбе.

– Мы ещё кого-то ждём или вы просто лентяи, которые не спешат приниматься за работу?

Датэ вскинул голову, стиснул челюсти, и Кёко обернулась. То, что это та самая женщина, которой она прислуживала последнюю неделю, Кёко поняла, лишь когда она села рядом, выбрав место подле неё.

В одеянии простом, даже скромном,