Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

утихла, но тлела в разных концах Идзанами, как угли после кострища. А спустя ещё несколько лет обернулась недугом столь же редким, сколь редко удавалось выловить на рыбалке вместо карпа слиток золота. Много иронии было в том, что именно туда, где золота больше всего, последние искры болезни и проникли. Их занесло в столичный дворец, и там они сожгли нескольких кугэ[48], а затем и опалили сокровенное и любимое всеми дитя.

Тех, кто пережил лихорадку, можно было не только по пальцам пересчитать, но и легко узнать по алым радужкам глаз. Такими они становились уже при первых симптомах болезни и такими оставались до конца дней. Вместе с тем заживали, но не исчезали до конца безобразные шрамы, оставленные укусами этого ядовитого паука. Раньше Кёко могла только представить, насколько сильно ноют подобные язвы и как потрясают воображение своим уродством…

Теперь же она видела это воочию.

– Это и вправду паучья лихорадка. Поверить не могу…

Не то чтобы Кёко сомневалась, когда это подтвердил сам Странник, явно заставший не только конец эпидемии много лет назад, но и её начало. Просто ей нужно было произнести это вслух, желательно несколько раз, чтобы переварить. Кёко себя даже ущипнула – нет, не сон, хоть происходящее и похоже на кошмар. Описанию, которое Кёко когда-то выпытала у деда, зрелище в «Бэнтэн» соответствовало полностью, во всех деталях: раны сочились и продолжали течь, сколько ни бинтуй и ни лечи; глубокие, с рваными краями и багряно-серым налётом. Расползались они по телу так, что словно образовывали цветочные бутоны, и даже формой напоминали лепестки ликорисов – паучьих лилий, как их недаром называли. Ликорисы же, по слухам, вырастали на могилах тех, кто умер от болезни и кого всё же не сожгли, а закопали. Все поражённые болезнью превращались в сплошь алый зловонный сад и оставляли его после себя.

Сколько бы Ёсино ни запасалась мазью, распихав банки по всему борделю, и сколько бы юдзё вокруг ни обмазывались ими каждый день, все были обречены на одно и то же. За какие-то полчаса болезнь поразила весь «Бэнтэн» – и, что самое худшее, маленьких и ни в чём не повинных камуро тоже.

– Аяха… Аяха, ты меня слышишь?

Очевидно, она ничего не слышала, даже тех визгов, которые стояли в «Бэнтэн», и того, как её саму перенесли из одной комнаты в другую, туда, где потеплее и где футон не старый и не заляпан кровью тех, кто уже тихо умер там до неё. Лихорадку будто привлекли её ожоги под бинтами – болезнь началась именно с них, как наждаком сняла кожу до самых пальцев и в довесок покусала тощие, вечно босые ножки, выглядывающие из-под одеяла. Наверное, Аяхе было зверски больно – все остальные куртизанки и камуро, которые успели заразиться и которых расположили наверху, стонали, извивались и плакали в подушки, которыми душили тяжёлый влажный кашель. «Крап-крап-крап», – раздавался тот самый звук, с которым у них изо рта капала мокрота вперемешку со рвотой и слюной. Только Аяха одна молчала, хотя глаза её были открыты – сизый цвет в них померк и тоже сделался багряным. Из-за этого Кёко даже не могла понять, в сознании ли она. Неуверенно протянула руку и тут же её отдёрнула.

– Она говорит, что всё в порядке. Она хочет умереть, считает, что заслужила. Всё из-за того, что она пронесла какое-то там зеркальце… Да и лучше смерть, чем такая жизнь, какая её ждёт в «Бэнтэн».

Кёко вздрогнула и повернулась к Мио. Примостившись вдали от занятых циновок, она уже битый час одержимо намывалась шершавым языком и изредка ворчала, что теперь уж точно больше никому не будет помогать. Попытка найти Аяху, как Кёко на банкете ей тогда велела, обернулась столкновением с госпожой Ёсино, уже пребывающей в полуобморочном бреду, и погоней, которая в свою очередь закончилась мёртвым телом под лестницей. Возомнила себя пауком, плетущим хитрые сети, но пауком же оказалась выедена изнутри… Кёко не знала, что именно привело мононоке в такое бешенство, что наконец-то заставило прилюдно явить себя – неужели игра, затеянная Странником? – но последствия оказались катастрофическими.

– Откуда ты это взяла? – спросила Кёко у Мио, по-прежнему сидя подле Аяхи. – Аяха немая. Ты что, понимаешь её без слов?

– Конечно. – Мио фыркнула, подавившись собственной шерстью. – Как, по-твоему, кошки понимают друг друга? Мы мяукаем лишь для того, чтобы нас услышал человек. Слова кошкам не нужны.

– Ах, Мио! – вздохнула Кёко не столько гневно, сколько разочарованно, вспоминая и деревянную лягушку, и паука на дощечке, и все то, чего можно было избежать, сообщи она об этом сразу.

Кёко не стала больше Аяху трогать. Лихорадка у неё, по заверениям яритэ, началась раньше остальных, ещё вчера – тогда её и заперли с ведром воды и полупустой баночкой бальзама, а утром даже забыли покормить. По последней причине Кёко оставила рядом с её футоном гречневую лапшу, прежде чем вернуться к Ёсино, которую уже успели оттащить в коридор.

Вид у неё был самый что ни на есть мерзейший. Обернув руки в старые ненужные полотенца, Кёко скрепя сердце осмотрела её повторно на случай, если в предыдущий раз что-нибудь упустила. Однако Кёко быстро убедилась: ничего, кроме уничтоженной болезнью плоти, превращённой в кровавое месиво, тут действительно больше нет. Теперь Ёсино, умершая так внезапно у всех на глазах, стала напоминанием остальным, во что они скоро превратятся, если ничего не сделать. Во что превратиться они заслуживают, лживые не меньше, чем их хозяйка.

«Покажи мне руки. Близко не подходи, держись на расстоянии в три шага».

«Я заболею? Я заболею? Теперь я точно подхвачу хворобу, да, тётушка? Может быть, я уже больна?»

«Помой полы. Вот здесь. Ещё раз. Кипятком».

Ох, сколько же дней Кёко со Странником провели в гнезде поветрия! Сколько времени ходили по лезвию ножа, смотрели в лицо заразе, может быть, даже её касались, того не ведая. Кёко до сих пор не могла подобрать верных слов, чтобы описать то, что случилось в «Бэнтэн» час назад. Мио охарактеризовала это как «вспышку неведомой силы и злости», а пострадавшие ойран и дзёро, как «касание холодной руки, будто вместо богини любви «Бэнтэн» навестила смерть». Кёко же стояла тогда слишком далеко от лестницы и эпицентра, чтобы что-нибудь почувствовать, и, возможно, во многом благодаря этому и уцелела. Однако, насмотревшись на тела, разложенные по циновкам, стонущие, бьющиеся в ознобе и причитающие о скорой смерти, то и дело закатывала рукава и проверяла, не появилось ли там то же, что у них. Даже на всякий случай обмазалась